Мешок в заплатках
Началось все некультурно и даже очень странно. С мешка. Старого тканевого мешка в заплатках. От него почему-то пахло картошкой, хотя ее там точно не носили. Нос Персика уткнулся в одну из заплаток, потому что таким образом было проще дышать. Темнота в мешке уже стала привычной, и Персику казалось, что они отлично породнились за то время, которое провели вместе. Локти саднили, а на пальцах сломалась пара нестриженых ногтей. Персик чувствовал себя неуверенно рядом с Темнотой, но молчал и тихо сидел. К носу тянулся запах влажного лесного утра, слышались птичьи громкие голоса и пыхтения того, кто с трудом тащит на себе увесистый мешок.
Персик не был симпатичным. Но и не был уродливым. Рыжий (за что его так и прозвали), он выглядел чересчур всклокоченным и помятым. Его волосы никогда не укладывались как надо, одежда редко была идеально чистой и не сношенной. Нос еле заметной асимметрией по лицу, широкие ладони и губы розовой полоской. Дети редко принимали Персика в свои детские игры. Они относились к нему как к простому мальчишке, что шатается сам по себе. Персик и не тянулся к сверстникам. Они не трогали его, а он – их. Но был один из мальчишек, кому рыжий не нравился вовсе. И прямо сейчас он несет мешок, раскачивая его сильнее с каждым шагом. Мешок еще раз качнулся. Персика перевернуло на спину, и он поджал босые ноги. Темнота шепотом ругнулась.
– Хочешь вылезти? – еле слышно спросил Персик. Темнота в ответ пробурчала что-то по-своему, – Я, признаться, тоже. Ничего. Выберемся, когда нас донесут туда, куда собираются. Мне бы хотелось тебя обнять, но ты неуловима. Поэтому я могу обнять себя и думать, что это ты.
Мешок внезапно замер. Дырочка возле заплаты засветилась солнцем.
– Ты там сам с собой? – со злостью спрашивают сверху.
– Нет, с Темнотой, – честно отвечает Персик.
Мальчишка сверху молчит. Потом мешок снова дергается: его перехватывают поудобнее.
– Поехавший... – уже шепотом и для себя говорит мальчишка, – Отбитый и сумасшедший...
Еще двое мальчишек в компании взрослого ходили по лесу и громко кричали одно имя. Взрослый складывал руки рупором и кричал громче всех. Слева от него шустро бежал щуплый парнишка с длинными прямыми волосами. Его тоненький голосок растворялся в лесном гуле, и даже птицы не отзывались на этот клич. Второй мальчик почти не кричал, а просто шел, засунув руки в карманы коричневого плаща, и считал осенние лужи. Луж было много, но счет доходил только до ста, а дойдя, начинался заново. Время от времени компания останавливалась. И тогда низкий длинноволосый мальчик поднимал глаза на мужчину и спрашивал, куда же им теперь идти. Мужчина всегда улыбался, а вокруг его лица собирались лучики морщинок. Ответом было «А куда хочешь ты?» И тогда мальчик задумчиво указывал пальцем в любое место в лесу, куда шла какая-нибудь дорожка. Мужчина соглашался. Шествие продолжалось. Оно проходило сквозь коряги и торчащие корни, распугивало лесных животных криками и, конечно же, одной третьей своей считало лужи. В очередном лесном тупике мужчина присел на корточки, чтобы поговорить с мальчишкой.
– Послушай, Оушень. Мы прошли уже очень много, но так и не нашли нашего приятеля. Как насчет того, чтобы разделиться?
– А почему ты его не спрашиваешь? – удивился Оушень и указал на косматого парнишку в плаще, из чьих волос торчало птичье перо и небольшая завитушка, напоминающая рог.
– Он всегда со мной согласен. Да ведь?
Парнишка улыбнулся и кивнул.
– Вот видишь. Ну так что?
– Я тоже согласен. Но откуда ты знаешь, что согласен он? Ты просто так сказал, да?
Мужчина поднялся.
– Нет, не просто так. Я запомнил, что он всегда соглашается заранее. Если потом его что-то не устраивает, то он сразу говорит, что передумал. Я пойду направо один, а вы вдвоем налево. Не потеряетесь?
– Нет, – тихонько сказал мальчик в плаще.
– Нет!
– Хорошо, удачи вам.
Взрослый потрепал Оушеня по волосам и скрылся в лесу. Пока он уходил, дети провожали его взглядами. Они знали, куда нужно идти. Но им хотелось еще капельку постоять на месте.
– Кура-а-а-т! – донеслось откуда-то из-за деревьев. Тот мальчишка, что был снаружи мешка, вдруг снова остановился.
– Слышишь? – спросил он у Персика, – Это, между прочим, меня зовут. А ты пропал уже несколько часов назад, и тебя никто не ищет!
Лицо Персика перекосилось во мраке мешка. Темнота рассмеялась беззвучным смехом. Ей нравилось наблюдать за эмоциями рыжего, ведь они выглядели не к месту выразительными на его излишне нежной и детской физиономии.
– Это ведь Трисель, да? – спрашивает Персик из мешка. Чуть громче, чем он делает это обычно.
Курат молчит, а потом встряхивает мешок.
– Да. Не делай вид, что ты теперь умный. Его легко узнать по голосу.
И мешок снова отправляется в путь. Тот, кто несет эту ношу на своих плечах, действительно не выглядит как положительный герой. Его волосы торчат в разные стороны дикобразовыми иглами, лицо покрыто царапинами и пластырями, а глаза крупные, зеленые и немного дикие, будто глаза тех существ, что просыпаются рано утром. Его имя действительно Курат. Во рту у него не хватает переднего зуба, а внутри закипает ненависть к тому, кто прямо сейчас сидит в мешке. Однако Курат абсолютно уверен, что мальчик в мешке не заслуживает ни сострадания, ни сочувствия. Потому что не Курат начал эту войну длиною почти в две жизни.
Триселем звали именно лохматого мальчишку в пальто, что увлекался счетом луж. Это имя было дано тем самым мужчиной, который свернул с дороги. Мало кто знает, что на самом деле значит «Трисель». Однако в данном положении это скорее преимущество, чем недостаток. Мужчина тосковал по морю. И имя мальчика было единственным напоминанием о нем. Тем более в городе, из которого течет лишь одна жалкая речка.
Тот мальчик, что был пониже, вдруг остановился прямо перед Триселем и развернулся. Его глаза усердно изучали макушку друга. Повисла тишина. Трисель удивленно моргал. Оушень сощурился и выдвинулся вперед, внимательно разглядывая голову напротив.
– Что-то не так? – спросил Трисель.
Оушень выждал паузу.
– Ты вообще дружишь с расческой? – выпалил он, пристально вглядываясь в чужие волосы, – Это не так важно, но у тебя в шевелюре буквально застряло перо...
Щеки Триселя покраснели.
– Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос.
Тишина настолько часто повисала между ними, что ее уже можно было считать отдельным существом с характером, внешностью и привычками. Но внезапно это существо прогнал громкий злой крик.
Оушень насторожился:
– Эй, это ведь звучит, как Курат! Кажется, я знаю, куда нам идти!
И тонкие ноги засверкали, минуя камни, поваленные деревья и ветки. Мальчишки бежали так быстро, как могли, не оглядываясь по сторонам и не переговариваясь. Лужи пролетали под ботинками мокрыми зеркалами и не поддавались счету. Через некоторое время бег затих и оба согнулись, оперлись на колени и начали прерывисто восстанавливать дыхание.
– Что дальше? – спросил Трисель.
– Не знаю, – Оушень выпрямился и снова начал оглядываться, – Кричали отсюда. С этой стороны.
– Может, мы мало бежали?
– Нет. Но я потерял нить расследования, – серьезно сказал Оушень.
Крик повторился снова. На этот раз намного громче и яростней.
– Что за хрень... – прошептал Оушень.
Триселя будто передернуло от этого слова. Однако он молчал, наблюдая за обстановкой в лесу.
– Минутку, – тихо произнес Оушень. Его покрасневшие от холода и сырости руки раздвинули ветки кустов. Он знаком приказал Триселю сесть на корточки.
Некоторое время в кустах ничего не было видно. Шея и волосы Оушеня поглощали все видимое пространство вне кустов. Трисель мысленно поделил мир на «до кустов» и «за кустами». И вторая часть была намного притягательнее первой. Уже не выдерживая возникшей паузы, Трисель спросил:
– Ну? Что там?
– Момент, – повторил Оушень и сощурился.
Трисель закатил глаза и вздохнул.
– Пусти меня посмотреть!
– Ладно! Ладно! Не кричи так, – спина Оушеня отползла. Кусты зашуршали.
Трисель припал к маленькой щели между ветками. Его глаза не упускали из виду ни одного движения. За кустами озеро. Небольшое лесное озеро, края которого начинают заболачиваться. Вблизи можно рассмотреть лягушек, комаров, мошек и стрекоз. Издалека виднелись только листики кувшинок и сами цветки. Над водой стоял гвалт. Гвалт лягушачьих криков и забот. Плеск воды, жужжание и пение птиц – плевок в море по сравнению с квакающим хором.
Оушень сидит возле Триселя, привалившись к стволу дерева и поджав ноги. С важным видом он ждет, когда приятель оторвется от лицезрения озера и обратится за помощью.
– Я ничего не вижу, – через некоторое время признает Трисель.
Внутренности Оушеня буквально ликуют.
– Отойди-ка, – шепчет он и подползает к кустам, – Слышал крик? Он был отсюда. Я не знаю, куда Курат постоянно удирает из дома, но, думаю, он сидит на полянках, а не в самой чаще. Только взгляни на это место! Что ты думаешь?
Трисель задумчиво чешет затылок:
– Ну, здесь холодно...
– Да нет же! Ты вообще слушаешь меня? Это место идеальное! Здесь есть целое озеро и куча удобных для лазанья деревьев!
– Может быть... Стой. Это значит, что Курат идет сюда?
– Верно. Надо просто его подождать.
Оушень опять привалился к дереву. Уже с победной улыбкой.
Мешок в очередной раз качнулся. Персик внутри ударился о чужую ногу носом. Нога была костлявая и не очень мягкая. Мальчишка снаружи зашипел от боли.
– Пахнет озером, – заметил рыжий из недр мешка.
В ответ Курат почему-то рассмеялся. Он смеялся долго и никак не мог остановиться. В конце концов, от приступов хохота ему не хватило сил нести мешок, и они оба застряли на месте.
В молчаливом ожидании Персик снова уткнулся носом в заплатку. Темнота скривилась и отползла от солнечных лучей, заглянувших в мешок. Она пискнула и стала совсем крошечной. Забилась в пахнущий картошкой угол и завернулась в краешек футболки рыжего. Персик с сочувствием ее слушал.
– О-о-й, – на выдохе протянул Курат, закончив смеяться. Мешок снова взвалился на худые сгорбленные плечи, – Ты не смешной, не зазвездись.
Деревья проплывали столбами, подпирающими небо. Было еще совсем раннее утро. Нести такую ношу Курат не привык, но он четко пообещал себе наконец-то расправиться с тем, что задумал. Пальцы его дрожали от нетерпения, а ноги, которые не разделяли восторгов возбужденного мозга, болели от усталости и подавали тревожные сигналы. Курат придумывал этот план недолго. Это была спонтанная идея, посетившая его в какой-то понедельник. И приходилось ждать целую неделю, пока все дети разъедутся по выходным мероприятиям. Но как бы ни хотелось, в доме все равно не могли бы остаться только они с Персиком. Уборщицы, работники кухни, один из воспитателей и еще двое детей оставались всегда. Но эта проблема легко решалась. Всего лишь нужно встать пораньше, пока чудаковатый рыжий мальчишка мирно спит в своей постели, поймать его и понести туда, где вас никто не отыщет.
Персик никогда не уезжал с остальными. Еще с тех пор, как попал сюда. Он был печальным и сосредоточенным, когда воспитатель впервые привел его. Курат сразу невзлюбил лохматые рыжие волосы и щуплые руки, что не были покрыты веснушками, как было заведено у остальных рыжих. Светло-карие глаза под ржавчиной ресниц смотрели слишком ясно и открыто. От мальчика веяло чем-то незнакомым и неправильным. Он был как будто не отсюда. И это раздражало Курата.
А дальше пошли длинные осенние дни учебы. Тягучие и слякотные, как покрытая пылью ириска. Было немного не до новых гостей. А вот Персику было немного не до учебы. Он витал в облаках, сидя на первых партах, качался на стульях, а иногда даже падал, набивая новые синяки и царапая бледную кожу. Учителя почему-то его не ругали. Они лишь с улыбками вздыхали и качали головами в очках. И это тоже бесило Курата, которому за такие выходки после боли от падения доставалось еще и линейкой по кудлатой голове. Персику прощали все и всё. Он мог часами слоняться по двору в поисках изогнутых веток или круглых камней, которых там никогда не водилось. Мог приходить в библиотеку и забирать там книги для подростков, которые все равно не дочитывал или вообще терял. Мог ходить за воспитателями по пятам. Иногда его даже забирали с собой на собрания, если они не проводились слишком поздно. А если проводились, он там и засыпал. И воспитатель долго нес его на руках до кровати по тишине спящих коридоров.
Другие мальчишки к нему никак не относились. Всем было как-то плевать. И только Трисель тихонько ревновал своего воспитателя к новому любимцу, но в глубине души и он знал, что Персик не собирался отнимать у него счастье.
А Курат никак не мог смириться с появлением рыжего в доме. Они редко пересекались, но каждый раз, когда это происходило, Курат без стыда выражал свою неприязнь. Ставил подножки, огрызался или просто угрожающе смотрел, чего, по его мнению, хватало сполна.
И вот теперь он нес этого любимчика взрослых в мешке, думая, что помогает не только себе, но и всем тем детям, что остались без внимания. А те, кто шел за ним по пятам, окликая по имени и стараясь догнать, как стая волков нагоняет свою жертву, просто не понимали, какую услугу он всем оказывает.
Из-за деревьев выплыла косматая фигура. Трисель подскочил, зацепив плечом заскучавшего друга, который недовольно что-то пробурчал. Но как только он заметил изменения на поляне и лохматую знакомую голову, тут же позабыл обо всем. Мальчишки радостно переглянулись. Задание было выполнено, вот только оставалось позвать Курата домой и как-то сообщить воспитателю. Но блестящие планы были мигом развеяны, как тонкая струйка дыма над затевающимся костром. Мальчишки увидели подозрительный мешок.
Грузный и странный, весь в заплатках, он выглядел слишком тяжелым для Курата, а увесистое нечто внутри не шевелилось.
– Там труп, – уверенно сказал Оушень, придав взгляду серьезной важности.
– Ой! – только и произнес Трисель.
Но потом задумался и засомневался.
– А где бы он нашел труп? – осторожно поинтересовался он. Скорее с любопытством, чем с неуверенностью. Специально, чтобы друг не обиделся.
– Где-то нашел, – ответил Оушень, – Я в кино такое видел. Если несут мешок, то там труп.
Как будто для опровержения, мешок зашевелился. Курат его пнул.
– Какой-то он слишком живой для трупа, – усомнился Трисель.
Щуплый мальчишка вздохнул. Он бы и рад отказаться от своей версии, но нужно стоять до конца ради чести. А поэтому Оушень расправил плечи и, не отрываясь от поляны, добавил:
– Трупы тоже бывают живыми.
Трисель уважительно кивнул. Он не совсем понимал, что друг имеет в виду, но не хотел выставить себя недалеким.
– Пойдем звать его? – все же донеслось со стороны лохматой головы с пером.
Оушень даже оставил свою сосредоточенность на секунду и посмотрел на собеседника. Светлый взгляд встретился с доброжелательными черными угольками под пепельными ресницами. Трисель улыбнулся.
– Ну, пойдем, – согласился Оушень.
Кусты раздвинулись. Курат испуганно развернулся. А когда увидел знакомые лица, готов уже был убежать туда, откуда пришел, но вдруг понял, что мешок ему не унести.
– Что вы здесь делаете?! – со злостью, но тихо спросил он. Если эти двое нашли его, то это значит, что взрослый где-то неподалеку. Он бы никогда не оставил своих подопечных на произвол судьбы, и Курат это знал, хотя сами подопечные и не догадывались.
– Мы полдня убили на твои поиски, – сообщил Оушень с важным видом.
– А где ты взял труп? – невпопад поинтересовался Трисель.
Оушень зажмурился и сжал пальцами переносицу. Курат еще раз оглянулся по сторонам. Пока что взрослого не было видно. Вопросы Триселя он обычно не пропускал. Но в этот раз попросту не услышал. Персик в мешке затаился, стараясь понять, можно ли просить о помощи у мальчишек снаружи. Темнота больше не смеялась и не пищала. Она тоже замерла и прислушивалась к чужим разговорам. У них с Персиком были разные желания. Прямо противоположные, от которых зависели жизни обоих. Персик хотел, чтобы мешок уже наконец-то открыли, а Темнота знала, что это будет ее самым страшным кошмаром.
– Вы не могли бы свалить как-нибудь поскорее? – суетливо спросил Курат, все еще вертя косматой головой. Иглообразные пряди били его по носу.
– Ты вообще слушаешь? – возмутился Оушень, – Мы ищем тебя уже целый день!
Трисель серьезно кивнул в подтверждение. Он бы хотел поскорее вернуться.
– Я тут немного занят, – мрачно сообщил Курат, – Если вы уйдете, то я сразу пойду домой.
– Нелогично. Иди сейчас, – предложил Оушень.
Курат запустил руку в спутавшиеся волосы и поглядел на озеро. Вторая рука все еще держала мешок.
– Ну, хорошо, – медленно протянул он, – Сейчас только выкину этот мешок.
– Только поскорее, – попросил Оушень, в чьей голове уже зарождалось подозрение. Что-то с этим мешком было не так. Он был слишком тяжелым для мальчишки, да и с чего бы Курату вообще нести такую ношу? И, разумеется, шевелиться мешок никак не мог. Что же они с Триселем видели тогда? Это была массовая галлюцинация?
А Персик внутри мешка и не думал шевелиться. Он замер в ожидании хотя бы маленького намека на помощь. Но теперь, когда услышал от мальчишки снаружи лишь подбадривающее «Только поскорее», понял, что спасения не будет. Рыжая голова горестно оперлась на мягкую стенку. Персик бы составил завещание, вот только никогда не брал с собой даже ручку. Темнота, что в другом случае обрадовалась бы победе, почему-то привалилась к стенке рядом. Ее лохматые черные крылья заботливо обвили тонкую шею. Успокаивала как могла. И хотя со стороны это напоминало удушение, Персик ей улыбнулся.
В голове пронеслись последние деньки, проведенные в интернате. Все достижения и упущения. Среди которых в основном были находки. Большую часть упущений составляли вещи, что найти так и не удалось. Особенно Персику жаль было круглые камни. Он глубоко вздохнул. И подумал, что прожил хорошую десятилетнюю жизнь.
Снаружи голова, что оперлась затылком на материю в заплатках, выглядела ужасно подозрительно. Курат, ловя на себе недоверчивый взгляд Оушеня, медленно продвигался к озеру. Тонкая нога в царапинах и синяках закрывала показавшуюся голову. И, пока мальчишки ничего не обнаружили, Курат крикнул:
– Идите, я догоню!
Маленькие шажки. Он пятился назад, а Оушеня все больше пожирала тревога.
– Брось его здесь, – неуверенно произнес он, имея в виду мешок, – И пойдем.
– Да сейчас я, сейчас!
За секунду до того, как до мальчишек дошло, что же было не так с мешком, Курат в два прыжка достиг озера. Он тяжелым движением скинул туда свою ношу. Его тонкие руки еле выдержали. Спину ломило. Но глаза горели, а губы сами растягивались в улыбке.
Мешок полетел как будто в замедленном действии. Шевельнулся в полете, а глаза мальчишек за спиной Курата округлились, пока тот стоял с довольным видом. Коричневое пятно в заплатках миновало ветку низкого дерева. Зацепило еще одну. И начало снижаться.
И вот, приземление. Оно казалось грандиозным до тех пор, пока не случилось. Мешок плюхнулся на мелководье, промок и застрял возле соседней коряги. Не потонул, остался у берега. Покачивая своей верхушкой, плавал, будто загнанная толстая рыба. С квадратными глазками заплаток.
– Вот черт, – тихо сказал Курат перед тем, как на него с двух сторон набежали мальчишки. В руки вцепились детские пальцы и оттащили от мешка за шиворот и плечи. Хватались специально подальше от лица, потому что Курат был известен своей поразительной способностью больно кусаться. Но на этот раз он сопротивлялся только для приличия. Его взгляд не отрывался от разочаровавшего мешка. Внутри застыл рыжий мальчуган, поджав под себя босые ноги. Он решил не шевелиться вовсе. Вдруг кто-то решит спихнуть мешок еще дальше в воду.
Через пару секунд из леса выбежал разгоряченный взрослый. Он ринулся помогать Персику. Выволок мешок на сушу, попытался развязать веревку, но потом разозлился и просто разорвал ткань. Своими руками с широкими ладонями вытащил наружу продрогшего ребенка в белой пижаме. Курат смотрел в пустоту, лишь краем глаза замечая все это. И его мысли были только об одном. Как досадно легко воспитатель управляется с такой ношей.
В руки и плечи все еще вцеплялись детские пальцы. Их обладатели как будто гордились тем, что поймали такого опасного преступника. Курат молча ожидал своего часа расплаты.
Взвалив промокшего рыжего на плечи, взрослый подошел к мальчишкам. Он гневно взглянул на Курата. Тот со скучным видом поднял зеленые глаза.
– А вас, юноша, ждет кабинет директора, – сдержанно сообщил воспитатель.
– В понедельник? – уточнил мальчик.
– В понедельник.
Голова в черных иглах горестно качнулась. Впившиеся в плечи пальцы разжались. Мальчишки отправились домой, следуя за взрослым. Они все молчали. Персик ехал на плечах, держась руками за голову воспитателя. Пришибленный и тихий, как и всегда. Нет, он был очень счастлив, что кто-то вовремя спас его душу. Но погибшая за секунду Темнота осталась в памяти неприятным темным пятном. Яркие лучи солнца мгновенно выжгли ее. Они били в самую сердцевину. А сгустки тени расползались и шипели. Как будто кто-то на глазах Персика сжег картон. Скорчился и слез первый слой. А потом еще один, и еще один, и еще... Произошло все это за секунду. И рыжий даже не успел попрощаться.
Двое мальчишек, что шли следом, были очень довольны. Один из них гордился тем, что вовремя заметил подозрительное поведение, и сожалел, что ничего не смог сделать дальше. Второй же до сих пор не понимал огромной части того, что произошло. Но был рад, что труп из мешка оказался не только живым, но еще и Персиком, которого удалось вытащить из воды.
Замыкал эту вереницу угрюмый Курат. Он радовался, что взрослый решил не таскать мальчишку за ухо сегодня, как сделали бы другие взрослые, будь они здесь. Но директорский кабинет всплывал в памяти неприятными воспоминаниями. Серые стены, прибитый намертво календарь. Там всегда было душно, потому что из растений стоял лишь один жалкий кактус на подоконнике. И тот – сухой. А теперь к удушающей жаре добавится не только привычное перечисление ранних безобидных грехов. Они, наверное, скажут что-то вроде «Это же покушение на убийство!». И будут правы. Но Курат никуда не денется. Его нельзя исключить. Ему ведь вовсе некуда идти, а поэтому им придется придумать что-то необычное. А что именно они придумают, всегда было загадкой. Как раз это и пугало Курата.