Разговор среди ветвей
Дожди идут, идут, смывая все на своем пути. Поят желтеющие растения, травы и доливают воды в наши домашние лужи. Идут тысячами своих мокрых ножек, а я все чаще спрашиваю себя, кто вообще решил присвоить им эту способность. Потому что они скорее бегут. Проносятся звонкими табунами по крышам. Большими табунами – такими, что могут бежать день и ночь, но, в конце концов, все же заканчиваются, и в крохотном промежутке затишья замирает весь мир.
Мы и застыли в таком пахучем промежутке. Целый день было спокойно. Это, вероятно, к дождю.
Я начинаю понимать, что Лейтль смотрит на меня с каким-то подозрением. Это протянулось весь вчерашний день, но отголоски и запах недоверия все еще витают в воздухе. Даже если Лейтль нет поблизости. Когда я здороваюсь, оно всего лишь делает выразительный глоток из моей кружки и стреляет своими черными гляделками. А еще щурится. С великим подозрением, как будто я в любой момент могу сойти с ума и кинуться на него и его кружку (которая, на самом-то деле, моя). Было очевидно, что рассказывать это дурацкое воспоминание не стоило, но что-то все равно решило дернуть меня за язык. И вся очевидность мгновенно улетучилась. В основном помогли этому дерганью мои знакомые. Проклинать Сотч, Явление и Эльг невежливо и неправильно. Но мои мысли решили все за меня. И теперь невежливое и неправильное.
Отныне Лейтль ходит в деревню. Одна из причин, безусловно, кроется в желании избегать меня. Но в основном это все же скука. Кому понравится целыми днями сидеть дома, пока я бегаю под дождем в лесу? Так что новости приносить будет именно Лейтль. И я уже три часа ожидаю сегодняшних.
Сижу на полу, перебирая свой хлам. Хлама из люка было бы намного больше, но так как его перебирать я не имею возможности, приходится сидеть с этим. Очень редким, между прочим. Во всем доме собрался какой-то скромный пятачок размером с небольшую лужу и теперь лежит вокруг остальных луж пестрой горой, искренне не понимая, почему другие лужи его сторонятся. Думаю о том, что пятачок этот похож на экзотическую птицу в сером косяке гусей.
Делю все вещи на две скромные кучки. «Оставить на виду» и «Задвинуть подальше от любопытных глаз». Вторая кучка на удивление быстро растет, тогда как в первой лежат всего-навсего две неплохие банки из-под светлячков и ловец снов. Больше всего я беспокоюсь о том, что мой домашний вестник вернется до того, как вторая кучка будет распихана по шкафам или задвинута под диван. Но, как оказывается, волноваться не стоило.
Лейтль рывком раскрывает дверь. Оно все красное и запыхавшееся. Кеды в воде, брюки, как обычно, покрыты присохшими брызгами. А вихры непослушных волос выбились из-за ушей.
– Где пожар? – скучным тоном интересуюсь я, перебирая колоду карт.
Оно переводит дыхание и сглатывает.
– Там вся деревня на ушах стоит, – охотно делятся со мной.
– О, я верю.
– Они все суетятся и бегают туда-сюда, почти как шатуны, – продолжает Лейтль, – Кажется, кто-то новый пришел.
Я вскакиваю и откидываю всю колоду. Карты рассыпаются по полу пестрыми перьями экзотической птицы.
– Пришел или родился?
– Пришел, наверное, – неуверенно отвечает оно, – Говорят, что за ночь отстроил дом на дереве и поселился там. Пока не выходит. Но вокруг уже столпилась куча любопытных.
Его грудная клетка шумно вздымается и опадает. Глаза щупают мои волосы. В воздухе стоит запах дрожащего ожидания.
Хочется, очень хочется выпалить «Ну так побежали скорее!». Схватить его за руку и ринуться к упомянутому дереву, как и все жители деревни. Меня туда определенно пустят, это вовсе не проблема, если я хочу куда-то проникнуть. Раз плюнуть уговорить это новое существо. Мой талант напрашиваться в гости знают все здешние. Но сдерживает меня не только то, что стадный инстинкт – это неуважение к себе. Меня сдерживает понедельник.
– Да-а-а... – тяну я, поглядывая на свои вещи. Панически пытаюсь найти хоть что-то, что будет подходящей для ситуации отговоркой. На ум приходят только жалкие варианты, не достойные даже мысленного произнесения. Я колеблюсь.
А Лейтль спокойно стоит у открытой двери, с терпением ожидая ответа. И, признаться, лучше бы оно разозлилось на мою медлительность, сказало бы «Тьфу на тебя, я пойду одно» и хлопнуло бы калиткой. Но оно молча стоит и слушает, стараясь сдерживать прерывистое дыхание после бега. Эта его невыносимая вежливость меня поедает. И я, даже не зная зачем, говорю:
– Ну, пойдем.
Оно не радуется и не прыгает до потолка. Не кричит победную песнь, не возносит руки к небу с благодарными речами, не бросается ироничными фразочками. Только серьезно кивает. Как будто такого ответа и ожидало. Немного обидно. Хочется громко рассмеяться и выпалить что-то вроде «Конечно, я с тобой никуда не пойду, наивное ты создание». Потому что такое безразличие к кому-то, кого ты только что упросило вылезти наружу в рабочий день, просто неприемлемо. Но я молчу. И фальшивое доверие между нами растет, вытесняя его вчерашнее подозрение.
Лейтль прикрывает за собой дверь и прислоняется к стене. Складывает руки на груди. Этот его помятый от бега вид и растрепанные волосы контрастируют с учтивостью. Оно потакает мне, даже не замечая этого. А я раз за разом обманываю единственное существо, которое живет со мной и пока что терпит. Это мне нужно смотаться до дерева к новому жителю. Это я завожу какие-то странные знакомства, которые медленно могут меня уничтожить. Ему все это совершенно ни к чему. Хотя, возможно, оно и продолжает убеждать себя в том, что пламенно желает контакта с обществом. Но мне прекрасно видно, что одиночество – то, что ему будет нужно почти всю жизнь. Я живу третий снежный цикл, однако уже встречало множество подобных существ. Таких, которые тянут свои лапки к друзьям и близким, не обращая внимания на то, что их нутро взывает к пустым помещениям и сложным занятиям.
Я вздыхаю, глядя на его вопросительную мордочку.
– Сейчас приду.
Взлетаю по лестнице на второй этаж. Ступеньки грохочут под ногами. Думаю, однажды вся эта шаткая конструкция возьмет и развалится. Не будет больше терпеть такого напора. Вообще, чем чаще я здесь бегаю, тем тверже осознаю, что весь мой дом однажды развалится. Падет под тяжестью сплетенных под этой ветхой крышей судеб и зарастет чем-нибудь ползучим. Высокая трава с клещами прилагается. И, скорее всего, призраки. Тех, чьему перерождению замурованное положение не помогло.
Захожу в комнату, раскрываю шкаф. Встаю на цыпочки и выуживаю из самого дальнего угла плетенный из крашеных веревочек плоский шнурок. Не думаю, что это можно назвать венком, но все равно держу эту штуку среди них. На верхней полке шкафа. Нацепляю шнурок на голову. Он садится набекрень, но я этого не замечаю. Потому что пытаюсь вспомнить, куда положило еще один важный предмет. Топчусь посередине комнаты. Даже прикрываю веки, чтобы осознание само нашло меня. Выплыло из своего погруженного во тьму мирка и нащупало меня стеклянными руками, по которым пробегает электричество. И оно нащупало. Резко открываю глаза.
В два длинных прыжка достигаю низенькой тумбочки. Изо всех сил упираюсь в деревянную стенку, пока ножки не сдвигаются на нужное расстояние. Разумеется, оставляя длинные полосы на деревянном полу. Но сейчас это не так важно. Потом закрою чем-нибудь. Я суетливо сажусь на корточки возле места, испещренного полосами. Руки трясутся. Поддеваю пальцем доску. Снимаю ее, а потом еще одну, и еще одну. Подпольная яма дышит в лицо сыростью и запахом промокших паутинок. Я запускаю руку внутрь, шарю там, пока не дотрагиваюсь до твердой ткани. И тогда из моего горла вырывается радостный возглас. Вовсе здесь неуместный, потому что вещь, вышедшая из-под досок, не для меня. Но все же находить то, с чем давно не встречался, очень приятно. Как мало нужно существу для счастья!
Сбегаю вниз по лестнице. С разноцветным шнурком на голове и с тканевым подзабытым предметом в руках. Кончик шнурка с нанизанной бусиной лупит меня по шее сквозь волосы. Если я потороплюсь, то, возможно, еще и успею что-нибудь преобразить. Хотя бы по дороге. Хотя бы крохотный кусочек Мертвого Леса.
Первый этаж вылетает смазанной картинкой. Спрыгиваю с третьей ступеньки и вижу, что Лейтль так и не шелохнулось за все это время. Его лохматая голова в черных волнах скучающе наклонена, а глаза изучают потолок. Но как только оно замечает мою спешку, тут же выдает с улыбкой:
– Ну и где пожар?
– Мастерский ход, – отвечаю я, – Наверное, на него было потрачено неизмеримое количество времени. Представить себе не могу, как долго ты сочиняло этот ответ. Истинный гений твой светится так ярко, что я могу ослепнуть.
Оно ухмыляется с довольным видом и молчит. Я кидаю в него то, что нашло на втором этаже.
Лейтль ловко ловит и неторопливо разворачивает. Держит на вытянутых руках. Изучает и незаметно обнюхивает, пока не надевает. Куртка ему велика. Впрочем, как и мне. Но даже несмотря на свой странноватый вид в этой расшитой мелкими треугольниками тканевой шкуре, Лейтль подворачивает рукава и говорит «Спасибо». Я только отмахиваюсь.
– А ты пойдешь так? – спрашивает оно, кивая на мою одежду.
Осматриваю себя со всех сторон. Вроде бы ничего такого. По крайней мере, выгляжу намного чище соседа.
– А что не так? – интересуюсь я, убедившись в привычности своего внешнего вида.
Лейтль жмет плечами.
– Там очень холодно.
Фыркаю так насмешливо, как только могу. Очень холодно! Говорит существо, сидящее сутками дома! Ах, наивность новорожденных. Качество, которое никогда не вернуть... Но которого у меня никогда и не было, я думаю.
Не получив ответа, Лейтль снова кивает. И открывает дверь. Порывы ветра мгновенно налетают, сдув все валяющиеся карты к лестнице. Почему-то когда дверь была открыта сама по себе, карты лежали неподвижно. Вероятно, карты обладают собственным разумом. Или в них тоже заточены призраки.
Мы выходим наружу.
– Не скучайте! – кричу я верещунам с улитками. Те в ответ молчат.
– Как грубо, – комментирует Лейтль. С улыбкой. Для него все это просто шутка.
И мы идем быстрым шагом мимо деревьев и облетевших прутьев кустов. Они торчат голыми крючьями, пытаясь зацепить мои голые ноги и оставить там свои белые следы. Лейтль идет рядом. В огромной куртке, которая раза в два больше него. Темно-серая, расшитая чередой кривоватых узорчиков, она застегивается на десять громадных деревянных пуговиц. По рукавам и спине тянется длинный рядок белой бахромы, будто перья. Если бы Лейтль не было таким фанатом подвернутых рукавов, оно было бы похоже на большую квадратную птицу. Но сейчас бахрома заметна только на его спине, а из твердых скрученных валиков высовываются две тощие загорелые ручонки. Оно идет слишком важно для того, кто носит такую куртку. И я еле заметно улыбаюсь.
Мы молчим. Мы всегда теперь молчим. Лейтль больше не задает вопросы, в нем проснулась паранойя. Я знало, что рано или поздно так случится, но почему-то не было готово. А теперь все удивляюсь своему удивлению. Мы оба запутаны. Идем нога в ногу, глядим на землю. От наших этих спутавшихся ниток тянутся длинные хвосты. Мы связаны по рукам и ногам незаметными веревками. Но больше всего их, разумеется, на наших головах. Так много, что это делает тебя глухим и слепым. Никто из нас не обсуждал ту ночь. Лейтль вообще сделало вид, как будто ничего не случилось. Забавно. Оно хочет своими подозревающими взглядами донести, что презирает мой поступок, при этом толком не говоря вслух. Как будто моя вина, что кто-то фальшиво успокаивает, а потом весь день дуется. Не сможет же оно дуться вечно. Не сможет же?
Лейтль немного отстает. Оно запихнуло руки в карманы и очень сильно чему-то удивилось. А потом спрятало это удивление под маску наплевательства. Словно теперь нельзя заметить его нервозность. Я тихо смеюсь. Умело бы оно еще прятать свои запахи, вот тогда из Лейтль вышел бы прекрасный актер!
– Не стой на месте, – прошу я, не оборачиваясь, чтобы подыграть ему, – Я ведь не знаю, куда именно идти.
– Ага, – торопливо говорит оно и ускоряется, – Конечно, пойдем быстрее.
Теперь громадная куртка вырывается вперед. Белая бахрома качается на ветру, суетливо сверкают подошвы кед. Как будто Лейтль что-то ошпарило, такое раскаленное, что может прожигать толстые тканевые куртки. Беру свои мысли назад, актер из этого ребенка никудышный.
Я качаю головой, уже даже не сдерживая улыбку. И бегло оглядываюсь по сторонам, пока мой спутник не видит. Взгляд сразу же попадает на верхушки Мертвого Леса вдалеке, они качаются длинными прутьями из-за сплошной полосы моих деревьев. Я уже поднимаю руки, как вдруг Лейтль резко разворачивается. Вздрагиваю и мгновенно прячу ладони за спину. Глаза у меня в этот момент, вероятно, просто огромные.
– Чего? – натянув фальшивую улыбку, спрашиваю я.
Лейтль открывает рот, чтобы задать вопрос. Но останавливается. И смотрит на меня с раздумьями.
– Ты не умрешь, если задашь мне вопрос, – монотонно говорю я, – Ты не новорожденное, потому что живешь три недели. Ты сформированная личность, изменить которую могут только внешние обстоятельства. Вранье ты угадаешь точно и метко, если тебя не собирается обманывать кто-то искусный, а если и собирается, то «испортить» тебя у него будет минимальный шанс. Тебе это хотелось услышать?
Оно кивает.
– Славно, – говорю я.
– А ты думаешь, нас туда пустят? – сомневается Лейтль, – Там такая толпа стояла, и никому не удалось даже увидеть нового жителя.
– Положись на меня, – гордо советую я, приподняв подбородок. Не могу жестикулировать, потому что ладони с теплеющими силами все еще зажаты за спиной, – Я позволю нам проникнуть куда угодно.
– Ну да, это заметно, – усмехается оно, – Ты прям проникло во все нужные помещения позавчера.
Я жду осознания на его лице. Осознания, какой сегодня день, удивления и фразы вроде «Ой, точно, тебе же нужно работать! Тогда сходим в другой день», но осознанием здесь даже не пахнет. Поэтому я отвечаю:
– В нужные да.
Лейтль улыбается, шепотом добавляя «Ну да, ну да, как скажешь...» и идет дальше. Но заметно меркнет. Его плечи подрагивают под тяжестью куртки, а глаза бешено изучают все вокруг. Кулаки из карманов так и не вылезли, и мне становится невероятно интересно, что же такого я могло оставить в одной из своих древних курток.
Пока никто не видит, щелкаю пальцами за спиной. Длинная невидимая полоса пролетает над волосами, закручивается, изгибается и плывет-плывет к верхушке одного из длинных темно-синих деревьев. Верхушка вздрагивает, и по стволу расползается оранжевое пятно, доползая до самого низа, который скрыт от моих придирчивых глаз кудрявыми кронами других деревьев. Я стараюсь убедить себя, что пятно доползло. Иначе оно не окажется у корней. Если себя хорошенько в этом не убедить, останется половинчатое дерево.
Колючие ветки распрямляются от основания до верхушки. Дерево ощетинивается иголками, будто испуганный еж. Теперь среди колючих высоченных крючьев стоит сосна. Покачивает иглами, которым суждено опасть. А я очень радуюсь, на мгновение забывая о Лейтль. И догоняю его уже вприпрыжку.
Заметив меня краем глаза, оно косится на кеды. Вцепляется в них взглядом, как в спасательный круг. Ужасно волнуется.
– Не сгрызи себе ногти, – прошу я, хотя знаю, что это мои ногти нужно оберегать. Во-первых, потому что ручонки Лейтль высовываться из карманов не собираются, а во-вторых, тревога за оставленный предмет поглощает меня все усерднее.
– Что? Почему? – так недоуменно переспрашивает Лейтль, что это застает меня врасплох. Но как только я вспоминаю некие обстоятельства, связанные с новорожденными, то объясняю с важным видом:
– Нервные существа имеют обыкновение грызть собственные ногти.
– И зачем это делать? – удивленно бубнит Лейтль.
– Не отставай.
Оно все же пропускает мою просьбу мимо ушей и останавливается. С любопытством подносит указательный палец ко рту, задумчиво кусает, но тут же плюется с раздражением и догоняет. Усердно сдерживаю смех.
Весь оставшийся путь я незаметно держу руки за спиной, выщелкивая какой-то незатейливый ритм. Лейтль даже не замечает, что его любимые мертвые колючки потихоньку преобразуются в сосновый бор. Видимо, находка в кармане куда увлекательнее. Наверное, оно ждет не дождется момента, когда эту штуку можно будет вытащить и осмотреть на свету. Но мой интерес к разгадке уже спал. Мы оба заняты своими тайными делами и не разговариваем до самого дерева. Слякотная прохлада медленно пожирает нас вместе с незащищенными ушами. Иногда мне хочется быть человеком, чтобы в любой нужный момент уши могли бы полностью спрятаться под волосами. Но, увы, торчат они слишком неудобно, и спасти их не может даже шапка. Понятия не имею, зачем нам такие уши. И почему до сих пор никто их не отморозил. Кстати о морозе, я все больше жалею, что по статусу куртка мне не полагается. Но если я попрошу Лейтль об этом, то не только буду выглядеть неуверенным в своих ранних решениях, но и вовсе не получу этот предмет одежды, потому что Лейтль вцепится в него мертвой хваткой.
И пока я щелкаю и дрогну, мы, наконец, выходим к нужному дереву.
Я понимаю это сразу же. Что дерево как раз то самое. Лейтль останавливается и с каким-то трепетом задирает голову. Огромное раскидистое растение тянется узорчатыми ветвями к небу. Густые широкие листья скрывают ствол почти полностью. Изогнутые корни у основания. Ковер постаревшей травы. Не припоминаю, чтобы растило такую громадину. Здесь нет ни одного жителя. Лес пуст. Либо они все уже давно ушли, оставшись недовольными, либо произошло еще что-то. Это что-то должно быть пугающим, но меня пугает только то, что домик отсюда не видно. Стало быть, хозяин поселился так высоко, что добраться туда, не переломав все кости, будет трудно. И, как будто угадав, о чем я думаю, Лейтль произносит:
– Он не очень высоко. Просто крона густая.
– Наверное, здоровский вид из окон, – усмехаюсь я, – И где вся толпа?
Оно жмет плечами.
– Ее нет.
От его простого, но зловещего тона по спине пробегаются мурашки. Они спали все это время, пока мое щуплое тельце продували ветра, но сейчас почему-то решили проснуться. Мне стало ужасно зябко от этой фразы.
Лейтль делает два шага вперед, не опуская головы.
– Как думаешь, нужно крикнуть или что-то вроде того? – спрашивает оно, чуть повернув ко мне голову.
– Скорее нужно знать какой-то код и выстучать его по стволу, – тихо отвечаю я.
В этом месте не очень хорошо пахнет. Пугающе незнакомые растения и подгнивающий ковер листвы. Что-то не так. Я как будто цепенею. Деревья, что стоят вокруг спокойными великанами, вдруг начинают съезжаться. Они пятятся прямо на меня, пододвигаясь все ближе и ближе своими холодными мокрыми спинами. Сердце колотится загнанной птицей. Дыхание меня подводит. Голова кружится, все расползается. И вдруг кто-то выключает свет.
Когда мир возвращается, я вижу перед носом обеспокоенное лицо в черных волнистых волосах.
– Ты в порядке? – осторожно спрашивает Лейтль.
– Конечно! – бодро отвечаю я, – Никогда не чувствовало себя лучше!
Оно неуверенно отходит, все еще оборачиваясь на меня. Вдруг понимаю, что сижу на мокрой земле.
– Ты кружилось и что-то шептало, а потом просто грохнулось на землю, – подтверждает мои догадки Лейтль.
Поднимаюсь. Все ладони покрыты грязью. И, полагаю, не только ладони.
– Ну, теперь-то я стою, – успокаиваю я, – Давай, выстукивай свой шифр.
Не слушая меня, оно просто складывает руки рупором и кричит. Что именно кричит, я не успеваю услышать. Но к нам незамедлительно спускается веревочная лестница. Она громко стукается о ветку и падает, покачнувшись и ударив мощный ствол дважды.
– Ого, – говорит Лейтль удивленно, – А мне казалось, сюда невозможно попасть.
– Вот куда все делись. Пока ты бежало ко мне, уже давно каждый получил по лестнице, забрался на дерево и успокоился.
– Может быть.
Оно хватается за перекладину, ставит кеду и начинает влезать, пошатываясь вместе с лестницей. Я влезаю следом. Над головами проплывает листва, покрывая нас полностью. Мы как будто ползем внутри зеленого кокона. Длинные толстые ветки у самого лица многолетними путями птиц и белок. Вскоре появляется дом. Он выстроен на развилке деревянным коробком, очень похожим на ящик. Мы слезаем с перекладин на толстые ветки. Узорчатые изгибы вжимаются в ладони, колени исцарапаны. Уже собираюсь начать жаловаться, как вдруг шаткая дверь открывается с деревянным скрипом. И я узнаю знакомые рыжие волосы торчком. Лейтль на соседней ветке ахает и просто расцветает.
– Ой, да вы шутите... – шепотом ворчу я.
– Проходите, – приглашает Верьем, – Хотя правильнее будет сказать «проползайте».
Мы залезаем внутрь друг за другом. Лейтль в своей неповоротливой куртке цепляет плечами все, что только можно зацепить, но не замечает этого. Ползет себе, как мотылек на свет. Такое же беззаботное.
Когда наш странный путь на четвереньках закончен, Верьем аккуратно прикрывает дверь и протягивает две руки. Лейтль тут же хватается за пальцы. Я отказываюсь брезгливым жестом. Еще не хватало, чтобы новички предоставляли мне свои ладони, как будто я самостоятельно подняться не могу. Рыжий не огорчается. Только моргает и отходит к столу.
– Простите, у меня тут беспорядок, – извиняется он.
Длинные руки с закатанными по локоть рукавами спихивают записи и рисунки со столешницы. Пол накрывается еще одной порцией листовок, которых тут уже лежит приличное количество. Думаю, для каждого гостя у него свой беспорядок, что всякий раз спихивается со стола.
Стены украшают маленькие и большие фотографии, будто сотня окошек в другие миры. Углы оплетают таблицы и вырванные из блокнотов на пружинах листки. А на стене напротив двери какой-то потрепанной книге отведена отдельная полка.
Признаться, дом этот выглядит прекрасно для отстроенного за ночь. Здесь есть полноценная крыша, уголком смыкающаяся ровно посередине. Два настоящих окна, которые, к моему удивлению, выходят за пределы листвы. И, разумеется, дверь. Сделанная наспех и скрипучая, но близкая по виду к моей калитке. Становится даже стыдно, что свой дом я так и не исправило за два снежных цикла. И робкая фраза Сотч «Сделаешь потом, как тебе будет удобно» теперь звучит в моей голове обидным лживым обещанием. Я только испортило свою коробку. А Верьем собрал новую с нуля. Вообще, он словно и себя собрал с нуля.
Немного диковатый, с раскачивающимся пером на шее и расстегнутой рубашкой, он стал как будто чуть более здешним. Высокий и длинный, со своими ржавыми волосами и неприлично тонкими губами. Поймать его взгляд сложно. Такое ощущение, что если все же удастся, то можно будет считать себя пустым. Слишком уж жадными сделались две эти карие звездочки. Как будто могут пробраться к тебе внутрь и выпить все тайны.
Но самая главная деталь – месяц. Черный и пустотелый месяц на лбу, чуть повыше рыжеватых бровей. Я знаю, откуда берутся такие черные картинки. И догадываюсь, куда уходил Верьем. Но Лейтль, безусловно, понятия не имеет. Оно лишь смотрит на все это с приоткрытым ртом, на секунду забыв о предмете в кармане куртки.
– Садитесь, – приглашает Верьем, не глядя на нас. Он притаскивает за спинки два стула, отрывает из-под вороха листов табуретку. Все это кое-как размещает возле стола. Запускает руку в волосы и оглядывается по сторонам.
«Не смотри в глаза», – проносится у меня в голове, – «Что угодно делай, только не смотри в глаза».
– Где ты был все это время? – спрашивает Лейтль, завороженно оглядывая стены в фотографиях и листы бумаги на полу.
– Ходил забрать свои вещи, – отвечает Верьем, кивая на шкаф, забитый чем-то стеклянным, – Но, вообще-то, я уже довольно давно вернулся. Наверное, где-то неделю назад. Просто не смог придумать, где жить, а потом решил, почему бы не построить дом прямо здесь? Затем еще несколько дней искал все подходящие материалы, выпросил у кого-то шкаф, стол и стулья.
– А-ха! – победно восклицаю я и ловлю два недоумевающих взгляда, – Так и знало, что нельзя отстроить такой дом за ночь!
– Ты не говорило, что нельзя отстроить такой дом за ночь... – бормочет Лейтль.
Верьем смеется. Впервые слышу, чтобы он смеялся. Вообще, впервые вижу его без Ненависти, и это очень странное ощущение. Как будто он был не очень полноценным без нее раньше, а теперь стал самим собой и не нуждается ни в каких Ненавистях.
– Это верно, – говорит Верьем с улыбкой, – Но мне понадобилась всего одна ночь, чтобы захламить собственное жилище. И почему-то именно сегодня здешние решили собрать толпу под деревом.
– И что ты им сказал, чтобы они ушли? – интересуется Лейтль. Руки в карманах, волосы торчат, в глазах застывшее восхищение.
– Что это дерево одержано ужасающим духом, который может разгневаться, – отвечает Верьем и снова смеется. Не нравится мне этот смех. Слишком уж он спокойный, – Очень просто в такое поверить жителям, которые находятся возле Мертвого Леса и живут по соседству с Духом Мертвого Праздника.
– Ну и откуда ты все это знаешь? – недоверчиво спрашиваю я, сложив лапки на груди.
Острые плечи приподнимаются и опадают.
– За неделю можно было и разузнать кое-что. Некоторые из ваших очень любят делиться историями.
– И что, они сразу поверили в ужасающий дух? – удивляется Лейтль.
Вместо ответа Верьем дотягивает до шкафа, вытаскивает толстую трубу и громко хохочет в нее. Громовой гогот раскатывается в тесных стенах. В глазах Лейтль загораются восторженные огоньки. Сдуваю со лба прядь.
– Будешь теперь чем-то вроде местного колдуна, – говорю я, – Самые смелые придут за советами, а самые глупые за твоей головой.
Он тянется к рыжим волосам и щупает их руками, стараясь убедиться, что за этой головой пока что не пришли.
– Надеюсь, что ограничусь советами, – отвечает Верьем.
– О, а это выбирать не тебе, – зловещим тоном продолжаю я, – Нельзя просто так запугивать народ, если нечего предложить любителям острых ощущений кроме голоса в трубе.
Тем временем Лейтль подходит к столу и тихонько стягивает с себя куртку. Когда обнаруживает, что карман еще и застегивается на кнопку, радости его нет предела. Куртка накрывает спинку. Лейтль плюхается на стул, сложив руки на столе. Раскачивает ногами и изучает стену в фотографиях.
– А зачем тебе столько бумаги? – спрашивает оно, поднимая один из листков с пола.
– А! – загорается Верьем. Как факел со своим рыжим пламенем волос, огня которому подбавляет желтоватое освещение, – Я здесь веду расшифровку вот этой книги.
Он откладывает трубу, в два широких шага оказывается возле полочки и достает оттуда красный старый переплет.
– Это дневник кого-то из древних, – многозначительно добавляет он, – Здесь очень много интересных мыслей. Но вот в зашифрованных выписках кроется что-то действительно непонятное. Что-то такое старое, что у нас уже не используется! И я не только о привычках и приспособлениях, я еще и о понятиях, – загадочно заканчивает Верьем.
Лейтль серьезно кивает. Дневник опускается на стол у него перед носом.
– А откуда у тебя фотографии? – спрашивает оно.
Еще спроси, откуда у него месяц...
– Из моего предыдущего... – рыжий запинается на слове «дом», – места жительства.
– И это ты? – не верит Лейтль, указывая на карточку с недовольным рыжим парнишкой, еще более худым, чем Верьем, и куда более хмурым.
Тонкие губы растягиваются в улыбке. Я забываю о своем правиле и смотрю на лицо слишком долго. Не будь он таким же хищником, вероятно, мне бы удалось выцепить что-то яркое из его памяти. Но ворота закрыты, поэтому остается лишь угадывать, изучая выражение лица.
– Да, – через некоторое время отвечает Верьем, разглядывая фотографии, – Там почти везде я.
Мы надолго умолкаем, давая ему пространство для наплывших воспоминаний. Но он этим пространством пользуется для чего-то другого. Чего-то ближе к нам, чем к ним.
Верьем проходит через комнату и открывает окно, задумчиво глядя сквозь влажный воздух куда-то вдаль. Здесь же, почти на подоконнике находится отведенная под кухню череда тумбочек. Своими ненормальными пальцами рыжий высыпает заварку в чайник. Тихо льется кипяток. И я вдруг понимаю, что нас здесь ждали.
– Мне так нравится наше положение, – делится Верьем и грустно усмехается, – Мы понятия не имеем, кто мы и откуда, но мы все равно здесь. Для того чтобы прожигать нашу короткую жизнь. Это так завораживает!
Где-то вдалеке грохочет гром. Сегодня точно польет.
Я меркну. Меркнет и Лейтль, упираясь взглядом в столешницу. Наверное, думает о чем-то, что связано со мной. Терпеть не могу такие заявления, которые заставляют тебя задумываться над элементарными истинами. Есть в них что-то напыщенное.
Это резкие заявления. Я знаю, кто я. Я знаю, откуда я. Вовсе прожигать свою жизнь не собираюсь. Мое дело должно помочь другим, у меня есть предназначение! Дурацкий Верьем. Со своими дурацкими заявлениями, выгрызающими дыру в твоей груди. Они все равно прогрызают защиту, какой бы крепкой она ни была. Прогрызают простые фразы, которыми ты себя тешишь. Вбуравливаются в самый центр, минуя простые «У меня есть цель» и «Я знаю, что делаю». Скользят мимо, украдкой улыбнувшись твоим неуверенным заявлениям, вранью самому себе и вранью окружающим.
Я шумно вдыхаю и выдыхаю. Это не вздох, просто мои легкие попросили немного проветриться. Но Лейтль же это не объяснишь. Так что теперь в меня упираются два сочувствующих черных уголька. Упираются и снова гаснут под ресницами.
– А ты расскажешь нам, в чем смысл жизни? – с усмешкой спрашиваю, чтобы разбавить гнетущую атмосферу, которая начинает поглощать и меня.
– Да? – излишне серьезно подключается Лейтль, словно не понимает иронии.
– То, что я живу на дереве, совсем не означает, что я просветленный, – отвечает Верьем.
«Это подразумевалось» так и не решается вылезти у меня изо рта и прозвучать, испортив всем настроение еще сильнее. Эту фразу я проглатываю. Но вместо нее зачем-то говорю:
– А должен быть. Выглядишь ты очень счастливым.
– Да, – очень просто отвечает он, – Я счастлив здесь. Чувствую себя нужным.
– Нам определенно нужен громовой голос призрака из трубы или кем ты там себя назвал, – ворчу я.
Он только улыбается окну. В отражении видно опущенные ресницы.
– Вообще, было бы забавно, если бы смысл действительно был один на всех, да? То есть, если бы кто-то авторитетный сказал, что, например, смысл жизни в соленой карамели с чаем, мы бы поверили на слово. И моментально ринулись бы за этой самой карамелью с чаем, чтобы случайно не оказаться обездоленными...
Украдкой бросаю взгляд на Лейтль. Оно смотрит, как приклеенное. Ловит каждое слово и движение, широко распахнув глаза. Вполоборота сидит на стуле, придерживая пальцами поднятую ногу в кеде.
– Но смысл не может быть один, – тихо уточняет оно.
– Верно, – отзывается Верьем, – Но я уже и в этом сомневаюсь. Считается ли понятие чем-то «одним»? То есть, если смысл в нахождении своего предназначения, пусть для всех оно и разное, то можно ли считать, что цель одинакова для всех?
– Думаю, да, – серьезно отвечает Лейтль. Верьем ответа не ожидал – он удивленно разворачивается с чайником в руке и уставляется на собеседника. Лейтль неловко откашливается, – Но вряд ли можно считать, что цель у всех заключается в нахождении своего предназначения... В смысле, кто-то может просто захотеть быть счастливым.
– А будешь ли ты счастливым без предназначения? – задает вопрос рыжий, медленно приближаясь к столу с чайником в руках. Я молю всех лесных духов, чтобы Лейтль не притянуло к его глазам. И духи сегодня милостивы. Чернильные лужицы прячутся, как всегда упираясь в кеду.
– Я, наверное, нет, но думаю, что такие существа найдутся, – честно отвечает темноволосое. И они вдруг вместе смотрят на меня, не сговариваясь.
Возмущенно фыркаю.
– Я вам тут вообще-то лес восстанавливаю, философы хреновы!
Лейтль хихикает. Верьем так и застывает с чайником и задумчиво скребет затылок.
– А считается ли это твоим предназначением, если восстановление леса как бы общая цель, а не твоя личная? Как будто природа выбрала тебя сама. Чтобы лес после катастрофы вернулся в свое изначальное состояние.
– Минуточку, что еще за катастрофа? – торопливо встревает Лейтль.
Мы с Верьемом неловко переглядываемся. Не дольше полсекунды, но все равно это немного опасно. Наши немые вопросы летают от одних глаз к другим, прячась от пытливого темного взгляда из-под угольных ресниц.
«А оно не знает что ли?»
«Да вроде нет».
«Так... Ему можно говорить?»
«Без малейшего понятия».
Вот это уже пришлось жестами. Еле заметно жму плечами. Верьем с пониманием кивает, оглядываясь на черные волосы.
– Больше двух говорят вслух, – недовольно заявляет Лейтль.
– Где ты этого нахваталось? – ужасаюсь я.
– В деревне, – звучит в ответ.
Я разражаюсь возмущенными причитаниями, взглядом намекая Верьему уйти как можно дальше от предыдущей темы. Само уже не знаю, что несу, но несу основательно, а главное, с чувством. Лейтль устало закатывает глаза. Верьем суетливо выдергивает чашки из шкафа. Их у него, разумеется, не хватает. Поэтому вместо одной из чашек на стол опускается стеклянный стакан.
– А какое твое предназначение? – прерывая мой нескончаемый поток слов, спрашивает Лейтль. Сработано прекрасно. Но через пару минут меня бы уже не хватило. Я устало плюхаюсь за стол и бесцеремонно наливаю чай из чайника.
– Я думаю, у меня его пока что нет, – скромно отвечает Верьем, подставляя стакан под чайную струю. Демонстративно вздыхаю, потому что дом, между прочим, не мой и разливателем я сюда не нанималось.
– Спасибо, – благодарит он, когда стакан почти наполнен.
– Ты ведь счастлив, – с укором напоминает Лейтль. Нетерпеливо, как будто в смысле жизни Верьема заточена страшно интересная тайна. Я тихо фыркаю.
– Да, – соглашается рыжий, – Я нашел себе занятие. Буду расшифровывать эти записи, пока не изучу все прошлое по одной книге. Очень странно, но других источников недавнего прошлого мне найти не удалось. Только самые древние, в которых повествуется о событиях тысяч или даже десятков тысяч снежных циклов назад. Но ни словечка о сотне снежных циклов. Кроме, конечно, того, о чем рассказывают другие существа.
– Так может быть дневник и есть твое предназначение? – радостно говорит Лейтль.
Верьем молча опускается на табуретку. Все еще невероятно высокий, но теперь чуточку ближе к нам.
– А какие понятия ты расшифровал уже? – продолжает свой допрос Лейтль. Хочу сказать ему, что это не очень вежливо, но вдруг вспоминаю, кто из нас тут вежливее и прикусываю язык.
Верьем внезапно оживляется.
– О, одно очень-очень любопытное! У меня тут есть несколько записей.
Он снова вскакивает – длинный и костлявый, наверное, костлявее меня, хотя и кости у него шире раза в два. Длинные пальцы пробегаются по пришпиленным к стенам листам. Потом шарят на полу. Верьем подбирает несколько страниц блокнота и опускает на стол, прямо рядом с бордовым дневником. Вид у него почти фанатичный. В глазах сверкает огонь, но на лице изображено спокойствие. Понятия не имею, для кого оно там изображено.
– У существ древних времен есть такое явление, как «любовь», – пламенно заявляет он, обращаясь скорее к Лейтль, чем ко мне, – Здесь, в дневнике, в незашифрованных записях ее очень много, но парочку строк я нашел и в зашифрованных. Вот!
Он тыкает пальцем в какую-то загогулину на листке. Сгорбленная спина возвышается холмом у моих глаз и загораживает окно. Верьем изогнулся полностью, опираясь лишь ладонями о низкий стол. С увлеченным видом показывая Лейтль свои записи. Я вздыхаю по-настоящему.
– Слушай, ты вряд ли знал... – говорю я и ловлю заранее расстроенный карий взгляд. Вздыхаю еще раз, – У нас как бы нет способности читать с рождения. Это не очень нужный навык, поэтому вряд ли ты что-то там сможешь объяснить Лейтль, ему же три недели. Но, конечно, если ты его возьмешься его учить...
– Но я умею читать, – ошеломляет меня Лейтль.
Я бы плюхнулось прямо там, где стояло, но, увы, уже сижу на стуле. Поэтому мне остается только выпить чая и удивленно заплевать все вокруг. Поднимаю указательный палец и осушаю чашку. Верьем уже с болью осматривает комнату в поисках тряпки. Я плююсь, забрызгивая только стол.
– Погоди, погоди, чего?
– Ну да, – жмет плечами Лейтль, – Я понимаю надписи на домах и знаках в деревне, понимаю некоторые записи Верьема, которые не зашифрованы.
– Так, – тру виски пальцами так усиленно, что скоро протру дыру до самого черепа, – Ты хочешь сказать, что с рождения умеешь читать, при этом научиться нигде бы ты не успело, потому что почти все время торчишь со мной, а за тот день в деревне твой неокрепший мозг не осилил бы и алфавита. Ты серьезно умеешь читать?
– Ну да, – повторяет Лейтль, – А ты... нет?
Шумно вдыхаю воздух. Все в порядке, я в порядке.
– Я – нет, – сдержанно отвечаю я, – И почему-то мне казалось, что это не базовый навык.
Верьем протирает стол серой тряпкой, поднимая предметы по одному. Его бесценные листы остались чистыми.
– Может быть, из-за каких-нибудь побочных эффектов ваш мозг может запоминать разные базовые навыки? – предполагает он.
– Ага. А потом наши мозги меняются местами, при этом содержа разную информацию. Конечно.
Он жмет плечами.
– Такое тоже может быть. Тем более, если Лейтль перележало в коконе, и его мозг восстановил какие-то новые навыки. Какие-то особенности, присущие только ему, как особенности личности, вроде моральных ценностей и заложенных понятий «добра» и «зла», но при этом отдалил вероятные способности.
– Умник, – фыркаю я и складываю руки на груди, – С чего ты вообще взял, что оно перележало в коконе?
– Ну, во-первых, обычно никто не появляется прямо перед сезоном дождей, а во-вторых, не думаю, что вскоре обнаружится кто-то ближе тебя, Шпац, по времени. Тем более, как говорят в поселке, ты также появилось с большим отрывом от остальных.
Вскакиваю и тоже упираюсь ладонями в стол.
– То есть, ты говоришь, что мы с Лейтль можем быть партнерами по перерождению, просто потому что мы ближе всех по времени и появились из одного леса?
Лейтль делает вид, что с интересом изучает записи, пока мы с Верьемом находимся в дебатах о его происхождении.
– Я просто говорю, что все может случиться. И если ты, к примеру, нашло свою способность практически после рождения, а Лейтль мучается уже третью неделю, то значит, что вы вполне могли бы вылезти из одного кокона.
– Подождите, что значит, мучаюсь? – жалобно переспрашивает Лейтль, высунув нос из-за листа. Я запихиваю его голову обратно.
– У нас два снежных цикла разница! – напоминаю я, – Если тебе, конечно, еще не разболтали жители.
– Да я не спорю, что вы можете оказаться и не партнерами, но учитывая твою сноровку и его медлительность, думаю, все станет очевидным через сезон. И если Лейтль все еще не получит способности какого-нибудь духа, полагаю, понятно, кто из какой ямы вылез.
Я сажусь обратно. И щурюсь, глядя ему на брови. В глаза-то смотреть нельзя.
– Ну ладно. Но учти, вряд ли мы вылезли из общей ямы.
Он смеется своим спокойным смехом.
– Мне вообще все равно, я просто демонстрирую факты!
– Демонстрируй не так явно.
Еще смех.
– Хорошо, договорились.
– Так что там с «любовью»? – жалобно уточняет Лейтль, снова вылезая из-за листка.
Верьем оживляется еще сильнее. Он прямо светится.
– Смотри, видишь вот эти знаки, которые я выписал вот сюда? Здесь ниже идет расшифровка, кстати, очень простая – всего лишь заменена каждая буква. Я думал, что буду корпеть над ключом лунными циклами, но уже через неделю понял, в чем дело. Нужно лишь угадывать, какой символ что подразумевает, и через снежный цикл весь дневник будет у меня на ладони, доступный и понятный любому!
Демонстративно громко и долго хлюпаю чаем. Верьем лишь свешивается ниже, указывая на что-то в листке.
– Вот здесь есть одно из определений. Незашифрованные записи дают более четкую и точную картину. Но именно в этих строках есть маленькая искра, из которой я очень скоро раздую пламя!
Лейтль щурится, пододвигая лист ближе к лицу, убирает волосы со лба. Его глаза пробегаются по строчке и спускаются ниже. Оно читает на удивление бегло. Проглатываю зависть с чаем и очередным громким хлюпаньем.
– Я все равно не совсем понимаю, что такое это «любовь», – признается Лейтль через время.
– «Эта», – поправляет Верьем, все же садится за стол и придвигает табуретку, – Особенное чувство. Что-то странное и неуловимое, которое испытывается к одному существу. Выше дружбы, но в то же время немного ниже. Судя по дневнику, ему посвящались тонны литературы и... – он опять запинается на чем-то своем, не отсюда, – ...и произведений других направлений. Но как здорово звучит! Просто представь, что раньше было принято связывать жизнь с одним конкретным существом, при этом отношения с ним были какими-то необычными, выходящими за рамки!
– Звучит, как партнеры по перерождению, – подаю голос я, – И если уж мы заговорили об общих ямах и «особенных отношениях», то мы с Лейтль вполне подходим.
Я жду, что сосед мне возразит, но оно молчит. Только слушает, не глядя на меня. Задумчиво закусываю губу.
– Нет! – реагирует Верьем на мои слова. Слишком фанатично по сравнению с его спокойствием во время ведения дебатов о ямах, – Нет и нет! Вы просто физически не подходите, потому что здесь сказано, что «любовь» существует только между мужчинами и женщинами. Вам этого даже не представить.
– Обидно, – совершенно спокойно говорю я и делаю еще глоток, – Но представить я могу все что угодно.
Рыжий пожирает меня недоверчивым взглядом.
– Ну-у-у, – выразительно тянет Лейтль, перечитывая строки на листке, – Я могу поспорить насчет «между мужчинами и женщинами». Мне кажется, ты не так понял.
Верьем выразительно кивает на меня. Лейтль откашливается и сочувственно зачитывает специально для тех из нас, кому дар чтения неподвластен:
– Любовь – это сильное неостановимое чувство сугубо между мужчиной и женщиной. Ха.
– Нет, это «Ха!», – возражает Верьем.
– Именно, что «Ха!», – соглашается Лейтль и кладет листок на стол, – Тебе не кажется, что здесь ирония или вроде того?
Рыжий опускает глаза и уходит куда-то глубоко в себя. Очень комичный, огромный, тощий и задумчивый.
– Я думаю, в твоих словах есть доля правды, – через некоторое время заключает он.
Лейтль победно кивает и снова утыкается в листы.
– Но все же определенные роли пол дает, – добавляет Верьем из своего стакана, – Но это скорее мои личные наблюдения, чем истина дневников.
Я замечаю на его стене приклеенные изображения людей. Очень кстати, если честно. Встаю и иду туда, чтобы разглядеть поближе. Как всегда их и изображают, слишком нереалистичные фигуры. Пропорциональный и мощный до безобразия мужчина рядом с хрупкой изящной женщиной, в фигуре которой ни намека на мышцы.
– Думаю, если выбирать из ваших человеческих полов, я бы было мужчиной, – задумчиво говорю, краем глаза ловя напряженный вид Верьема, который следит за моими движениями, вытянув шею. Делаю вид, что разглядываю рисунки и фотографии. Прячу руки за спину, чтобы хозяину было спокойнее.
– Это еще почему? – спрашивает он.
– Не знаю. Хотя нет. На самом деле знаю. У людей нет никаких способностей, поэтому моя сила, наверное, перетекла бы в физическую. Я было бы таким огромным-огромным существом. Может быть, даже с волосами на подбородке.
– Бородой, – поправляет Верьем, смотрит на стену и отчего-то улыбается, – А мне кажется, ты было бы девушкой.
– А вот это совершенно необоснованно, – заявляю я и разворачиваюсь, – Хорошо, хорошо. Я уважу твою недоделанную догадку и спрошу. Почему же?
Он задумчиво жмет плечами.
– Ну, это же используется девушками. Длинные волосы и одежды без штанин. Украшения. Изящность.
– Скажи это Ненависти! – усмехаюсь я, – И, между прочим! Между прочим, под туникой у меня шорты, а они вполне со штанинами!
– Неужели тебя это так задело, – устало произносит Лейтль.
Мы замолкаем ненадолго. Я сажусь обратно за стол. И мы все втроем пьем чай, поглядывая на стену. Лейтль читает заметки Верьема. Тот сидит с довольным видом.
В стекло бьется мотылек. Окно светится темно-синим небом. Вдруг вспоминаю про рабочий день завтра.
– Вот черт! – вскакиваю из-за стола, – Уже так поздно, нам надо бежать домой! Большущее спасибо за чай, Верьем. Очень здорово, что теперь ты тут живешь и ставишь под вопрос мои познания о мире. Правда, спасибо. Было радо повидаться!
– Я тоже! – улыбается он, – Моя веревочная лестница всегда спущена для вас. Насчет открытой двери не уверен – тут наверху ужасный сквозняк.
– Лестницы достаточно, – заверяю я и перевожу взгляд на Лейтль, – Ну что, пойдем?
– Слушай, – неуверенно начинает оно и запускает руку в волосы, – Можно я останусь здесь до завтра, если Верьем, конечно, не против?
– Я не против, – отзывается Верьем и топит нос в стакане с чаем.
– Да, – отвечаю я, натягивая привычную фальшивую улыбку, – Конечно, оставайся, без проблем. Думаю, теперь тебе будет чем заняться, раз ты умеешь читать и... и тут полно всяких записей и расшифровок. Я сбегаю и принесу тебе одеяло с подушкой.
– Спасибо, – тихонько благодарит Лейтль, – Удачного тебе дня завтра. Прости, что мы украли этот.
По мне пробегается стайка мурашек. Оно помнит. Ну конечно оно помнит, у нас же висит календарь!
– Да, – повторяю я, – Спасибо.
Оно дарит мне свою виноватую улыбку на прощанье. Я дарю ему фальшивую. Вылезаю по лестнице в вечернюю синюю муть. Стало даже холоднее. Гром грохочет еще раз. Очень странно, что небо еще не пролилось дождем. Медленно доплываю до дома. Словно в тумане, хотя видно все просто прекрасно. Черные стволы и кроны отъезжают назад, унося с собой маленький домик на дереве с желтоватым светом и нечитаемыми текстами. Захожу домой, закрываю дверь. Свет все еще не работает. Стою в тишине и темноте с закрытыми глазами. А потом с размаху ударяю ногой о стену. И сразу же корчусь от боли.
Но молчу. Я молчу, мы всегда теперь молчим. Даже если от «нас» сегодня останусь только я. Падаю на пол. К чертям одеяло. Вокруг собирается любопытная компания из верещунов и улиток. Теперь я часть этого.
Главное – не зарасти к утру мхом, как в тот раз. А то потом сложно будет вылезать...
В доме на дереве горит желтый свет. Верьем ставит на стол две чашки с кофе. На листах блокнота остаются коричневые круги.
– Я не думаю, что оно вернется, – признается парень.
– Я тоже, – отзывается Лейтль, стараясь скрыть печаль в голосе.
Оно шарит в кармане куртки и вытаскивает оттуда коробочку. Маленькую металлическую шкатулку с замочной скважиной и завитками на стенках. Коробочка опускается на стол возле дневника. Узоры на обложке и узоры на стенках похожи, как две капли воды. Лейтль со вздохом опускает голову на руки, глядя на позолоченные завитки.
– Так что такое любовь? – спрашивает оно в ночной тишине.