Трещина
Ветер треплется безбилетным пассажиром в перьях и хвостах. Крики птиц теряются в запыленном воздухе. Тяжелом воздухе, пронизанном крупицами песка и запахом страха насквозь. Воздухе, неизменную сухость которого не спасет даже ночная пелена. Птицы пролетают низко над землей, окрикивают поле визгливыми свободными голосами и взмывают ввысь, к влажным облакам, проплывающим сонными китами под всевидящим глазом растущей луны.
Мы прибегаем в поле, оба запыхавшиеся и неоднократно поскользнувшиеся на пути. Мокрые грязные пятна на нашей одежде и щеках это выдают. Шпац принюхивается, яростно оборачиваясь по сторонам. Приподнимает зеленое свечение над головой. Ни черта не видно. Я стараюсь ни о чем не думать, просто переключиться с одной задачи на другую, как это выходит у Шпац, как выходит у всех остальных. Но мои руки неумолимо тяжелеют, будто я чувствую на них грязь. Что довольно странно, ведь они тут явно не причастны.
Запрокидываю голову. В небе над полем дыра. Кто-то ложкой черпнул облачную массу, прорезав такой четкий круг. Оттуда, из разъеденной сердцевины сотнями глаз наблюдают далекие колючие звезды. Наблюдают холодным взором, под которым мы все ничтожны. И я смотрю небу в глаза, желая хотя бы на пару секунд потеряться, раствориться в огромном-огромном мире, где не нужно думать ни о чем менее важном, чем дыра в облачном покрове, сквозь которую свысока могут смотреть на меня сотни властных глаз.
– НЕНАВИСТЬ! – отчаянно орет Шпац, рупором сложив ладошки. Я зажмуриваюсь. Небо делает оборот, ставя меня снова на ноги, отталкивая от себя и возвращая на кусочек земли, вырезанный из накрапывающего дождя. На кусочек земли, где я чувствую невидимую грязь на потяжелевших руках.
Меня дергают за рукав, и мы снова несемся по черно-белой земле, зачерпывая и отбрасывая пятками пыль. Несемся, пока слышно два сбившихся одуревших дыхания. Несемся молча, сломя головы, пока не тормозим, пока не задыхаемся и чуть не валимся от накопившейся за день усталости, что давит на нас тонкими, но цепкими и сильными конечностями.
Знакомый люк, шорох сандалий. Шорох шарящих по сухой земле рук, одной руки свободной и одной, не смеющей уже расстаться с посохом. Шпац без моей помощи откидывает крышку. Край ударяется о землю, поднимая в воздух пыльное облачко.
– Ненависть? – окликает Шпац чернеющую пропасть под ногами. В ответ звучит какой-то шелест и хрип, и мы вздрагиваем от неожиданности. В надежде различить хоть что-то Шпац подносит к первой ступеньке посох. Зеленый огонек не освещает ничего дальше наших собственных ступней.
– Чувствуешь ее? – ослабшим голосом спрашиваю я и само же удивляюсь тому, насколько плохо звучу.
Шпац втягивает воздух. По щеке чиркают щекочущие пряди: оно мотает головой.
– Только чей-то страх.
Мы молчим, заглядывая вглубь манящего и одновременно отталкивающего кромешно темного подземелья.
– Как пахнет страх? – осторожно спрашиваю я.
Шпац задумывается, не поднимая на меня глаз. Покусывает губу.
– Едко.
Тьма чернеет и полнеет, пока мы в нее смотрим. Она плюхается в отведенной ей четырехугольной таре, плещется и проливается через края. И вскоре мне уже кажется, что тьма выползает из люка, растет и разъедает все на своем пути, и пыль, и песок, и даже серая в ночи трава скрывается под липкими скользкими волнами холодной всепоглощающей черноты. В груди затевается крошечное пламя дежавю.
– Надо туда спуститься, – озвучивает Шпац.
Я сглатываю.
– Надо, чтобы и тут кто-то остался...
Шпац недоуменно смотрит на меня. Зеленый свет отражается у него в зрачках двумя затаившимися светлячками. Я отвожу взгляд обратно на люк: вдруг тьма выльется нам на ноги.
– Зачем?
– Ну, если вдруг появится Многоголосый... Знаешь, в чьем-то теле...
Шпац ждет, когда я снова посмотрю ему в глаза, но я лишь смотрю в люк. Оно вздыхает и перехватывает посох.
– Послушай, чего нам бояться, если совсем недавно его ведущее тело было... – я поднимаю взгляд, Шпац вдруг осекается и замолкает. Откашливается в кулак. – Ну хорошо, давай я останусь здесь...
– Нет!
Оно удивленно глазеет на меня, как будто вообще впервые видит.
– Я... могу остаться снаружи... – неуверенно проговариваю я, – на случай чего...
Шпац уже ничего не отвечает. Только растерянно хмыкает и ставит ногу на лестницу. Медленно сползает по перилам, а в люке тихим эхом отдает каждый его шаг. Когда зеленый свет совсем пропадает, я с волнением сажусь на землю. Как долго можно искать кого-то в таком маленьком помещении?
Проходит минута, мрак сгущается, в небе ощетиниваются звезды. Я считаю секунды шепотом себе под нос. Ни звука из люка. Ни слова мне, ни слова Ненависти. Я остаюсь наедине с собой слишком надолго. Наедине с собой и тьмой, которую невыносимо хочется разгонять руками, настолько плотно она концентрируется вокруг меня.
Пять минут, еще три сотни секунд. Интересно, а считать Шпац умеет? Может быть, я считаю слишком быстро. А может быть, этот люк с тьмой был входом в настоящий мир, мир, из которого меня вырезали. И я осталось на обочине, в трещине между настоящим и вымышленным, где-то, где никого кроме меня нет и никогда не было. Если оттуда, из люка, никто не появится, то я тут так и просижу несколько сотен сезонов, сейчас три сотни секунд, а через минуту три сотни снежных циклов. Лишь я, тьма и белые глазки дырчатого неба вокруг подслеповатого глаза растущей луны.
Я слушаю лес вдалеке, мелкий дождь по краям и молчание поля. В горле у меня стучит кровь, а все вокруг тянется нескончаемым скверным кошмарным сном. Как будто не было ничего. Ни этого дня, ни вечера, ни этой ночи, в которой я потерялось. Вот щелкнет что-то, кто-нибудь меня ущипнет, и я очнусь, стряхнув с себя все абсурдные мгновения, что мне удалось пережить. Так и будет. Если меня не забудут в трещине между сегодня и завтра.
И во всем этом беспорядке меня даже не удивило, когда из-за спины вышла Сотч и опустилась рядом со мной на землю. Мы молчали еще минут пять, пока я продолжало считать секунды шепотом.
Захлопнувшийся люк выводит из транса. Я ошарашенно моргаю. И поднимаю глаза на нее белую, словно призрак из сказок Ненависти. С горящими даже в кромешной тьме глазами цвета тех цветов на обрыве. Она мне улыбается, но улыбка эта напоминает застывший перевернутый полумесяц. Я панически отползаю назад. Она поднимается, нависнув надо мной мраморной статуей.
Шпац погружается в облако знакомых ароматов. Зеленый свет режет черноту. В воздухе витает пыль и его собственный запах – обманка, оказывающая расслабляющее действие.
В склянках, банках и бутылках отражаются десятки зеленых огней, словно голодные глаза, выслеживающие добычу. Руки неторопливо проводят по деревянным полкам и перегородкам. На кончиках пальцев накапливается пыль. Очередной оклик застрял в горле, уши навострены. В воздухе слышно только сбитое дыхание и тихие осторожные шаги по половицам.
Тишину нарушает громкий хлопок крышки люка. Шпац замирает. Наверное, захлопнуло ветром. Потом можно открыть.
Прикрываются веки, легкие наполняются воздухом. Необязательно закрывать глаза, чтобы ничего не видеть, но так проще сосредоточиться на одном чувстве. Просто выключить на секунду все другие.
Горькие травы, смешанные с засушенными грибами и украденными деревенскими специями. Семена, веревки, несколько недоступных книг. Легкий, еле ощутимый запах стекла, скорее даже холод, от него исходящий, несколько листьев, перегорелая лампочка, чеснок, металл, картон и провонявший своим наполнением пластик. Шпац внюхивается изо всех сил, втягивает воздух шумно, до полного наполнения грудной клетки. Улыбается и открывает глаза. В ворохе того, о чем можно даже не вспоминать, прячется слабый запах, знакомый до тошноты, который Шпац узнает где угодно. Подсыхающая кровь, спирт, соль, лекарственный дух таблеток и какое-то чувство. Уникальное чувство, которым не пахнет ни от кого кроме нее.
Шпац приподнимает посох, щурится. За поваленной горой картонных коробок и полупустых ящиков виднеется коленка, обтянутая тканью знакомых брюк.
– Ненависть? – опасливо зовет Шпац.
Из-за шаткого заставленного стеллажа высовывается бледный профиль. Темные глаза во мраке выглядят двумя черными провалами. Покусанные губы растягиваются в улыбке.
– Привет, – еле слышно шуршит Ненависть.
– Ч-что ты тут делаешь? – спрашиваю я, пятясь по земле. В царапины на ладонях попадает песок.
– Хочу поговорить, – отвечает Сотч. Или не Сотч, но то, что сейчас управляет ее телом. – Я не причиню тебе вреда, честно. Пока ты будешь слушать.
Ее ноги идут по направлению ко мне, но такое ощущение, словно кто-то на небе держит за ниточки, и она волочится по земле, не переступая.
– Больше нет Шпац, верно? – с мрачной улыбкой говорит Сотч. – И нет Ненависти рядом. Только ты и мы. А то все время что-то мешает нам поговорить как следует...
Это не Сотч, я знаю, что это не она. Только никак не могу соотнести суть с ее знакомым милым лицом. Не могу видеть насквозь белые щеки и косящие глаза оттенка фиолетового. В ней есть мертвенность движений Иллюзиониста, есть резкая перемена Духа Мертвого Праздника, но также есть и ее внешность, мягкая и привычная глазу, за которую нельзя цепляться, ведь под ней скрывается нечто иное, нечто, что рвется наружу, выбивается из пор и растягивает кожу, словно чужой поношенный костюм.
Я кошусь на люк. Сотч мой взгляд прослеживает. Она ухмыляется, делает шаг, легко и плавно ступает на крышку.
– Я не буду разыгрывать с тобой ту же комедию, что и со всеми остальными, – голос из бледных губ льется певуче, но нотки в нем надтреснуты и скребут по моим ушам булавочными иглами. – Ты знаешь, что тебе нужно. И я это прекрасно знаю.
Я моргаю. Включаю и выключаю кошмар. Проверяю, словно вырубив и снова включив какой-то рубильник. Чтобы удостовериться, что никуда эта ночь не делась. В горле обосновался ком, в ушах гудит. Все мое тело ломит и бьет дрожь, но одно я точно знаю. Я не впущу это. Чем бы оно ни было, я ни за что его не впущу.
Медленно поднимаюсь. Мое знание сидит где-то глубоко, но я чувствую, как оно переполняет меня и начинает просачиваться наружу подобно еле заметному свету. Оно везде, в каждой моей частичке, и меня наполнило этим сиянием от носков кед до кончиков волос. Прикрываю веки. Подошвами я чувствую какую-то теплоту в земле, а макушкой зоркие звезды. Чувствую, где стоит Сотч, чувствую шумящий вдалеке лес. И когда раскрываются глаза, я уже спокойно. Во мне накопилась усталость и злоба. За все, что случилось сегодня. За Ненависть, за Шпац, за Иллюзиониста. И, вобрав всю тишину и царапающую сухость воздуха в себя, я говорю:
– Я знаю, что мне нужно.
Вибрирует ладонь – под кожей течет кровь – а вторит ей вибрирующая под ногами земля. Я поднимаю руку с растопыренными пальцами, и мир вращается, зацепившись под куполом в облачной дымке, зацепившись за луну.
– И мне не нужна чья-то помощь для этого.
Сжимаю пальцы в кулак, рывком поднимаю руку над головой. Перехватывает дыхание. Налетает ветер. Сдувает и сбрасывает пыль. Меня чуть не сбивает с ног бешено вертящаяся под ногами земля. Но меня это не волнует. Меня ни что уже не волнует, пока мир погас и умолк, оставив в моей пустой голове лишь одно слово.
Наконец-то.
Когда пыль опадает, я опасливо приоткрываю один глаз.
Сотч стоит передо мной, как стояла. Ночь тиха. Ничего не изменилось.
– Но как... – ошарашенно вслух начинаю я.
Нервно поднимаю ладони перед глазами. Пальцы подрагивают. Теплота в них никуда не делась, но теперь она напоминает скорее пульсирующую боль от царапин и стертой кожи. Судорожно вытягиваю руку еще раз, и еще. Ничего не меняется, миру плевать, все остается на свои местах. Трещины в почве – всего лишь от давней нехватки дождя. Пыль поднялась от порыва ветра. На бледных губах играет триумфальная улыбка.
– Но я же чувствовало...
– Силу?
Я устало падаю на колени. Руки повисают обессиленными лишними на моем теле конечностями.
Сотч обходит меня вокруг.
– Все чувствуют однажды. У каждого наступает такой момент, когда он становится хозяином положения. Когда открывает в себе нечто такое, что может свернуть горы. У тебя оно тоже есть. Где-то глубоко-глубоко внутри.
Я отрешенно смотрю в одну точку. Неужели у меня правда никогда не будет способностей? Никаких? Неужели я в действительности настолько слабое, что даже когда рядом нет Шпац, чтобы меня защитить, не могу хоть что-то сделать самостоятельно?
Бледное лицо наклоняется ко мне почти вплотную.
– Еще как можешь. Если поделишься.
Мне протягивается белеющая под луной ладонь. Я поднимаю глаза.
Оно выпотрошит меня. Подвинет мое наполнение и завладеет телом. Так же, как это было со всеми до меня. Словно прочитав мои мысли (или на самом деле их прочитав), оно возражает:
– Ты другой случай, дитя. Ты не слабеющая Сотч и не оторванный от мира Иллюзионист. У тебя достаточно власти над собой, чтобы не угаснуть. Не сомневайся в моей честности.
Я настороженно изучаю посеревшую кожу лица. И мою голову поражает неприятная мысль. А получится ли у меня подавить эту сущность в себе? Могу ли я впустить ее, а затем в собственном разуме и уничтожить? Если довериться ей означает проявить слабость, спасусь ли я, ей не доверяя? Остальных отличает лишь то, что они ослабли – согласились и отдались. Я же буду заранее знать об обмане. Я же смогу это как-то остановить. Или оно хочет, чтобы я так думало?
Искоса поглядываю на белое тело. Оно снова улыбается мне ее губами, трещины на которых не видно в ночи.
Поднимаю руку. Ему сложно сдерживать нетерпение. Но я медленно провожу ей по воздуху, словно разгребаю что-то вязкое. Касаюсь ладони. И мягко отклоняю в сторону.
– Я ни в одной жизни тебя не впущу.
Фиолетовые с голубизной глаза наливаются кровью. В них сверкают вспышки молний. Мне даже отсюда видно, как сначала до мертвенной белизны бледнеет, а затем багровеет ее лицо. Я пытаюсь подняться, но меня припечатывает к земле. Затылок бьется о закаменелую почву. В позвоночник словно вбили пару десятков гвоздей.
ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, – громом раскатывается в голове.
Что-то лопнуло внутри, под ребрами, в животе справа, по-настоящему лопнуло. Зажглось и вспыхнуло острой болью, парализовало меня, перехватив дыхание и оставив за собой лишь сиплый выдох. Рука прижимается к животу, в округленных глазах помутнело. Пальцы беспомощно сжимают футболку и кожу. Сквозь брызнувшие слезы расплывается мир, темнеет в глазах, под кожей растекается тепло. Что-то тщетно ускользает прямо из моих ладоней, и проходит слишком много мгновений перед тем, как я понимаю, что.
Теперь впустишь меня?
– Ни за что.
В голову ударяет изнутри. Ударяет и пульсирует, усиливаясь с каждой секундой. Я хватаюсь за лоб. Потом обхватываю виски, зарывшись руками в волосы. Сдавленный крик вырывается из глотки. В череп как будто кто-то сверлит тоннель. Против моей воли, со злобой и силой.
Что-то жжется в груди. В желудке и шее, в руках и ногах. Меня словно доверху заполнили опарышами, и я ощущаю, как они копошатся, силясь прогрызть себе путь наружу. Вот-вот они выберутся. Из глаз или горла. Оттуда, где я не смогу их удержать. Кулаки сжаты до впившихся в кожу ногтей. Боль роняет меня на локти. На сухую землю капает. Тяжелое дыхание сдувает пыль. Все хорошо. Надо просто перетерпеть.
Я легко могу это прекратить. Ты легко можешь это прекратить.
– Спасибо, откажусь, – сквозь зубы отзываюсь я земле. Я говорю само с собой.
Что-то невидимое ударяет под дых, я опрокидываюсь и сжимаюсь беззащитным жалким комком. Высохшие слезы жгут кожу. Нападает тошнота и в головокружении я все еще пытаюсь перевернуться. Ломит упершиеся в землю руки. Они дрожат, и я чуть не сваливаюсь обратно. Резкая боль снова накатывает. Любое движение ее лишь усиливает. Что-то подкатывает к горлу. Зажимаю губы прежде, чем почувствовать железный привкус во рту. Сквозь пальцы течет что-то горячее. Я не могу остановить это. Я давлюсь жидкостью, кажущейся черной, отнимаю ладони. Вижу свои дрожащие руки, покрытые моей же собственной кровью. И знаю, что уже ничего не могу с этим поделать. В конечном счете они слабеют и падают. А мне становится все сложнее держать глаза открытыми...
Шпац резко отстраняется, тут же ударяясь затылком о полку. Рука с посохом инстинктивно вытягивается вперед.
Ненависть улыбается и отводит взгляд.
– А теперь мне еще придется доказывать, что я не вместилище этого, верно? – с печальной ухмылкой говорит она.
– Я не верю, что ты поддалась, но все же, – тихо произносит Шпац, будто боясь своим голосом разбить стоящую тишину в пахучем воздухе.
– Зря, – с досадой возражает Ненависть и утирает нос тыльной стороной ладони. – Я поддалась. Но на хрен это тело уже никому не сдалось.
Шпац заодно пробегается глазами по полу в поисках осколков зеркала, стекла, чего угодно, что отражает и что можно разбить. Ненависть тихо невесело смеется, проследив его взгляд.
– Расслабься, я ему правда не нужна. Не для этого уж точно.
– Видимо, тебя не так уж и просто сломать, – между делом бросает Шпац, все еще опасаясь приближаться, и смотрит на закрывшуюся крышку люка.
– Теперь уже нет.
Ненависть тоже поднимает глаза к потолку.
– Не получится. Отсюда не выбраться, если закрыто руками Многоголосого. Это теперь его собственность, и он здесь хозяин и охранник, он все контролирует.
– Черт бы побрал Лейтль... – со злостью бормочет Шпац.
Оно приближается на шажок. Посох освещает ободранную кожу лица, и Ненависть закрывается рукой. Зеленые глаза внимательно вглядываются во мрак.
– Что... что он с тобой сделал?.. – с ужасом спрашивает Шпац.
Ненависть уже не закрывается рукой. Она слабо улыбается. И не отвечает.
Обступивший меня мрак пробивает несколько лучей света. Я открываю глаза и щурюсь. Ночь пропала. Солнце шевелится в безоблачном бескрайнем небе. Сухую колючую землю подо мной сменил ковер из пушистой травы и полевых живучих цветов. Я снова закрываю глаза. На щеку опускаются щекочущие лапки. Дергаю губами и слышу, как оно поднялось в воздух, зажужжав. Жужжание удаляется, пока совсем не затихает.
Как тебе это место? – шелестом отзывается у меня в голове.
Я резко поднимаюсь. Оглядываюсь по сторонам. Ничего кроме высокой травы и длинного мятого следа от меня и до самого леса.
– Где я? – перепугано спрашиваю я.
Уши окатывает мерзким скрипучим смехом.
Там же.
Оглядываюсь. Это действительно то же поле. Лишь заросшее и цветущее. Живое. Мои брови ползут на лоб, и я, спохватившись, бегу к месту, где был люк. В череп бьет все тот же отвратительный смех, усиливаясь с каждым моим ускорением. Падаю и проезжаю на коленях. Пальцы лихорадочно врезаются в землю. Не могу нащупать дверцу люка. Поэтому плюю и начинаю рыть ногтями. Земля разлетается в стороны. Я вырываю растения с корнями. Пока не понимаю, что люка нет. Смех затихает. Перепачканные землей руки опускаются.
– Я умерло, да?
Нет. Пока еще нет.
Зарывшись пальцами в волосы, я не обнаруживаю там своих ушей. А сами волосы заметно потяжелели, удлинившись и запутавшись намного сильнее. Я не успеваю удивиться, как все вновь выключается.
Вспышка, и я попадаю в новое место. Шумящее и вкусно пахнущее. Оно пестрит людьми с маленькими ушами странной формы, а собственное тело кажется мне непривычно вытянутым и не по размеру великим.
Здесь все заполнено крошечными круглыми подобиями стола со стульчиками. За некоторыми сидят люди. Они не обращают на меня внимания, и я могу разглядывать этот мир сколько захочу. На длинных неудобных ногах подхожу к столику за окном. Роняю себя на стул, придвигаю его, царапнув половицы. Мое слишком длинное тело даже выше спинки, и пока я размышляю, куда бы мне деть остаток торчащей спины, на стул напротив опускается существо, полностью скрытое под капюшоном.
Так тебе будет проще, – раздается в моей голове.
– Они ведь меня не видят, – отвечаю я. Даже с моим голосом здесь что-то не так.
– Да, – лаконично доносится уже из-под капюшона. – Но вам всем проще представлять внешность собеседника. Всем материальным умам, я имею в виду.
За окном мелькают металлические дырявые коробки на колесах. Здесь есть кусочки леса, но растут они чересчур организованно. Даже у Шпац так не выйдет. Отсортировать все растения по деревьям, кустам и цветам. Мое почтение здешним духам.
– Я умираю? – тускло спрашиваю я.
– Да. Пока твое тело борется за несколько мгновений жизнедеятельности, я дожидаюсь твоего согласия здесь.
Я откидываюсь на спинку, уже свыкнувшись со своими очертаниями.
– Странно. С чего бы мне соглашаться? Мне здесь не больно. Я почти не знаю, что умираю.
– Не стоит обманывать себя. Ты медленно гниешь. И тебе это прекрасно известно.
– Так вы можете строить миражи, как Иллюзионист?
– Я могу носить лишь по закоулкам памяти.
Оглядываюсь по сторонам. С потолка свисают лампочки на разных уровнях. За прилавком суетятся существа в фартуках.
– Что-то не припоминаю этого места.
– Это из твоей позапрошлой жизни. Поза-поза-позапрошлой.
– Тогда вряд ли вы получите тот эффект, которого хотите добиться. Это место не вызывает у меня никаких эмоций.
Нет, нет, мне не нужны твои эмоции, – разъясняет Многоголосый так, словно это великодушный поступок. – Ты умираешь, а я дожидаюсь момента твоего соглашения хотя бы на половину жизни. Если поделишься телом.
Руки сами вцепляются в колени.
– Я не умру. Шпац согласится в меня переродиться.
Его плечи начинают трястись, но звука смеха я так и не дожидаюсь.
– Ты так уверено в этом? Подумать только. А в вашем союзе эгоистичны и слепы обе стороны. Вы действительно идеально сочетаетесь. Как жаль, что тебе придется в этот вечный цикл вмешаться.
Я молчу, не найдя, что сказать. Мой злой взгляд прожигает темноту, хранящуюся под тканью. Он снова беззвучно смеется.
– Шпац надежно заперто в подземном складе. Твое тело медленно истекает кровью. У тебя не так уж и много времени, у меня – все время мира. Создания, чья жизнь ограничена их мясными оболочками, такие жалкие...
Я резко поднимаю голову. Хитро улыбаюсь, наклоняюсь над столом.
– Если мы такие жалкие, почему же вы так страстно желаете пополнить наши ряды?
Не глядя я зажимаю в кулаке стеклянную банку с сахаром.
– Видимо, и в бестелесной жизни есть свои недостатки. Вы ведь завидуете!
Вверх-вниз подпрыгивают плечи.
– Дитя, это был бы искусный ход, не будь кое-кто из нас в трех тысячах шестистах секундах от собственного забвения.
Я падаю обратно на спинку стула, косо на него подглядывая.
– Кроме того, – Многоголосый с небольшим усилием выхватывает у меня сахар. – У Шпац все просто чудесно. Его память, круг общения, работа, вещи, самоконтроль. Ты действительно настолько самовлюбленно, чтобы полагать, что оно всем этим пожертвует? Ради чего? Чтобы превратить трехнедельную обузу в пожизненную?
– Оно нуждается во мне, – хмуро цежу я.
– Прошу тебя! Оно нуждается в восхищении его силами и в оправдании собственных грехов перед настоящими друзьями. Ты случайность. Тебя легко заменить. А твое отсутствие сил ему только на руку. Пропади ты, можно найти человеческого детеныша. Да и есть ли разница?
Я усмехаюсь.
– Вы пытаетесь настроить меня против Шпац? Для чего мне тогда вообще возвращаться?
– Неужели ты живешь ради него? Я в этом сильно сомневаюсь.
Здешнее солнце то закрывают, то открывают проплывающие облака. Я щурюсь.
– Мне нужно защитить его.
– Умоляю. Тебе? В этом мире недоступных тебе вещей даже больше непосильных врагов. У тебя нет способностей. Без меня.
– Это... это ведь не главное, – бормочу я. Взгляд опускается в грязный столик. – Ну, мне так кажется...
Стекло в его руке поблескивает под лучами солнца. Он говорит со мной иначе, чем с остальными. Я это чувствую. Выбирает другие слова, предпочитает материальную оболочку. Он видит меня насквозь и вторит моим же мыслям, что я гоню от себя. Это не Дух Мертвого Праздника, которого можно заболтать на обмен. Это не Иллюзионист, висящий над обрывом. Я понятия не имею, что мне делать с ним. И не знаю, как мне уберечь всех остальных от него.
Поднимаю глаза. Под капюшоном не видно лица, но там определенно человеческое тело.
– Будет печально бессмысленно умереть после всего трех недель жизни, не так ли? – миролюбиво продолжает Многоголосый. – Не разобравшись в мире, не успев пожить для себя. Всем, что тебе запомнилось, будет несколько недель уколов и замечаний в твой адрес и столько же высокомерного молчания. Нечему промелькнуть перед глазами. Ты никогда не найдешь свое призвание. Никогда не ощутишь счастья в полной мере. Ты просто померкнешь и исчезнешь. Навсегда. А у тебя даже нет шанса попрощаться. Ты умираешь ни за что. Даже не выйдет героически всех спасти напоследок.
Блики играют на граненом стекле. Отчаянный крик «Да, так и есть! Заткнись!» чуть не вырывается из меня, но я проглатываю его вместе с подступившими к горлу слезами. Я не могу согласиться. Мне нельзя соглашаться!
Он знает, что я начинаю поддаваться, он каким-то образом это видит. Мой взгляд прикован к сахарнице, ему даже не нужен взгляд. Что в нем выразительного? Не может быть, чтобы бестелесную сущность ничего не волновало. Вокруг нас ускоренно бегают люди, но никто не приближается к окну. Они пьют и едят, чавкают, разговаривают, смеются и улыбаются. Они все из моей памяти. И сейчас, возможно, некоторые из них уже мертвы.
Я плавно пробегаю глазами с макушки капюшона до рук. Дальше его тело перерезает уголок стола, скрывая половину. У него совершенно нет личности. Есть только суть. И я пытаюсь ухватиться лишь за то, до чего могу дотянуться:
– Зачем вам мое тело?
Многоголосый встрепенулся.
– Для тебя это имеет значение?
Я пожимаю плечами.
– Мой остаток жизни, спрашиваю о том, что меня волнует.
– Будет некрасиво, если я не отвечу, верно?
– Верно. Будет очень подозрительно.
– Тогда прошу прощения. Но я не думаю, что ты в положении задавать вопросы.
Я снова нависаю над столом.
– То есть вы думаете, я предпочту смерть, узнав причину?
– Нет, не думаю. Ты боишься смерти.
– Ну тогда вперед.
Мое ухо улавливает легкое дребезжание, но не может повернуться, чтобы выяснить, откуда звук. Тело под капюшоном неподвижно.
– Я не собираюсь делиться с тобой.
Складываю локти на столе. Улыбаюсь ему.
– Почему именно я? Почему все тела ведут ко мне? Почему не остановиться на одном из них?
Моя рука тянется к сахару, но тот отстраняется, выходя из зоны досягаемости.
– Почему тебе кажется, что ты последнее? – фальшиво усмехается Многоголосый.
Я опускаю кисть в надежде, что он опустит стеклянную баночку на стол, но его рука застыла в воздухе.
– Даже не знаю, – тяну я и поднимаю ладонь, чтобы загибать пальцы. – Многовато усилий. Попытка Иллюзиониста выменять меня. Попытка выманить нас со Шпац, а потом отрезать Шпац. Безобидная Сотч, не обладающая особыми силами. Да и то, как вы мне сказали, что я особенное.
Многоголосый хочет что-то ответить, но молчит. Это ловушка. Я поймало его. Если он сейчас скажет, что всего-навсего старался получить мое доверие, то уже ни за что его не получит, а если не скажет, то получается, что он со мной согласен и должен отвечать на вопрос. Я привстаю и выхватываю сахарницу из его руки.
Он хмыкает. По-настоящему, со звуком.
– Хорошо, я отвечу. Тебе необходимо это знать? Пожалуйста. Ты безликое. Идеальное вместилище. Ты настолько стараешься быть одним из них, что так и не обрело свое собственное лицо.
– Ошибаетесь.
– Проясни.
Я пожимаю плечами.
– Быть нормальным среди стольких странных личностей по-своему странно.
– Но ты всего лишь оттеняешь их, – продолжается из-под капюшона.
– Ну и пусть. Зато «я» хоть как-то существую. Вас же можно поместить в цель и ее достижение. Вот когда вы заполучите себе тело, что случится?
Он молчит. Ногами я чувствую легкую дрожь паркета.
– Не знаете, да? Может, потому что даже такая могущественная сущность не верит в собственную победу. Вот я возьму и умру. И ваше идеальное вместилище пропадет вместе с его неидеальным наполнением.
Мой стул медленно начинает съезжать по внезапно искривившемуся полу, и я вцепляюсь руками в край стола. Многоголосый аккуратно складывает руки.
– Это просто слова. Ты все еще надеешься, что тебя спасут. А смысл к ним возвращаться? Все равно ты привязываешься к предметам, а не к существам.
Я мотаю головой.
– Скорее я привязываюсь к предметам, которые мне отдали дорогие существа. Или к существам, которые отдали дорогие мне предметы.
– Ты заводишь столько знакомых, чтобы не исчезнуть...
– Вы выбрали меня, потому что мы чем-то похожи, – прерываю его я. – Вам тоже хочется быть частью их общества. У вас нет цели выше, вы ровно на этом уровне.
Он молчит. Звенят стекла. Брякаются набок и скатываются со стола перечница и солонка. Вдребезги разбивается керамика. Пол возле моих ног украшен парой песчаных кучек.
Трещинами идет потолок. Мигают и исчезают люди. Мир за стеклом потухает. За солнечным светом остается лишь непроглядная тьма.
– Разница между нами, – продолжаю я, – лишь в том, что я пытаюсь измениться духовно и стать на уровень выше. Я развиваюсь. Вы стагнируете. Мои поиски никому не вредят, вы же задеваете все на своем пути. Я понимаю, будь у вас цель, оправдывающая средства. Но это же просто жалко!
С потолка отрывается и падает на землю кусок бетона. Лопаются стекла и лампочки. Все вокруг разрушается. Столики со стульями падают и катятся в угол. Я стараюсь держать равнодушное выражение лица.
Ты умрешь, – учтиво напоминает мне голос в голове.
– Пускай. А вы останетесь тянуть свое бессмысленное полусуществование. Сколько вам уже снежных циклов? Тысячи? И неужели ни разу за это время не получилось добиться цели? Может быть, лучше бы вы продолжали охранять артефакт. Вас ведь создали именно за этим. Ах да, вы же даже с этой задачей не в состоянии справиться! Странно, что в один момент вы решили, будто способны хоть на что-то еще.
Все вертится вокруг нас в бешеном танце. Словно мы центр торнадо. Закручиваются столики и стулья, сдувает соль и перец с пола. Посуда летит кругами вокруг нашего стола.
Ты никому не нужно без способностей. Они все считают тебя бесполезным. Ты само считаешь себя бесполезным. Ты обуза.
– Нет, – невозмутимо отвечаю я и уворачиваюсь от пролетевшего в сантиметре от щеки ножа для масла. – Вам, видимо, больше не в чем меня упрекать. Знаете, почему? Потому что я не жило достаточно, чтобы совершить большое количество ошибок. У вас же за плечами целые века.
Не забывай. Ты убило живое существо, – громким шепотом отдает в уши.
Я улыбаюсь.
– Это вы его убили.
Грохотом обрушивается наш собственный стол. Я валюсь на пол, переворачиваются и закручиваются вокруг стулья. Пеплом рассыпается капюшон напротив.
ПЕРЕСТАНЬ! Я ЗНАЮ ПРАВДУ О ТЕБЕ!
Жмурясь от громкости, я приоткрываю один глаз.
– А я ее создаю.
Мир трескается пополам. И от этой трещины змейками расползается целая паутина. Мелкими мозаичными ячейками идут стены, пол, потолок и окна. Все рассыпается и закручивается в ураганном ветре.
– Отойди!
Ненависть отпихивает Шпац рукой. С разбегу она взлетает по лестнице и упирается в крышку табуреткой. Крышка даже не шелохнулась.
– Ну как? – без капли ехидства в голосе, даже с волнением, спрашивает Шпац снизу, заранее зная ответ.
Ненависть яростно кидает табуретку о пол. Та брякается и падает в кучу прочих предметов. Среди них лежит лом, пара разбившихся от бессильной злости банок, оторванный от стены стеллаж, ржавая отвертка и не слишком крепкие ящики.
Ненависть устало сползает на ступеньку. Обхватывает голову руками.
Шпац отворачивается.
Вдруг девушка поднимает взгляд. Она еще раз пробегается глазами по полкам, их наполнению, оборачивается на крышку люка. Затем ловит в фокус зеленое свечение на золотистых волосах.
– Шпац?
– Да?
– У тебя ведь тут хранятся семена, верно?
– Разумеется. На черный день, когда вдруг не останется ни еды, ни соседского милосердия.
– Не думаешь ли ты, что мы в положении, чтобы их распаковать?
На освещенном зеленым светом лице растягивается предвкушающая улыбка.
Они перевернули упавший стеллаж, разгребли и убрали в сторону мешающие вещи. Ненависть подсадила Шпац, и оно достало с верхней полки несколько картонных коробок. Сидя на полу, поджав ноги, под тусклым светом, щурясь в темноте, они распаковывали пачки, разглядывая названия или картинки.
– Что тут у тебя самое мощное? – задумчиво спрашивает Ненависть, переворачивая «Яблоню колоновидную».
– Только не надо слишком мощное, – Шпац раскладывает перед собой деревья в отдельной от цветов и кустов колоде, словно тасуя карты. – Если оно выйдет из-под контроля, то застрять в ограниченном пространстве с мощным деревом, закрывшим нам единственный выход, – последнее, чего я желало от этой жизни.
– Ты же его контролируешь, – непонимающе произносит Ненависть.
– Не совсем я. Вот та фиговина всем занимается, – Шпац указывает большим пальцем на прислоненный в углу посох.
Ненависть с досадой хмыкает.
Они разгребают залежи цветных пакетиков еще несколько минут, пока девушка не швыряет в Шпац зеленый с надписью «Пихта».
– Попробуем?
Шпац нетерпеливо мерит подвал шагами, растирая ладони. Десять широких шагов, разворот на пятке. Посох приглушенно жужжит в углу, вокруг него бьются черные крылышки ночниц. Ненависть неподвижно сидит, привалившись к стене и нервно обкусывая ноготь большого пальца. Семена рассыпаны полукругом на полу, и Шпац перешагивает через них каждый раз.
Наконец оно замирает. Делает глубокий вдох. Разбегается, шустро схватывает посох, переворачивает его рукоятью вверх. Зеленый луч ударяет в полумесяц на половицах. Семена засвечиваются. Пыль плавно поднимается, а вместе с ней от пола отрываются пакетики и коробки, и все застывает в тихом жужжании, исходящем от зеленого камня, словно в янтаре. Медленно взлетают волосы, Шпац отгоняет их от лица. Секунда замирания сменяется взрывом. Из-под ног вырывается изящный ствол, заполняя душистыми ветвями помещение. Запах хвои ударяет в воздух, поднимается над головами, останавливается под потолком, чтобы затем мгновенно обрушиться градом, наполнить собой пространство, каждую бутылку и банку, легкие и носы. Верхушка пихты упирается в крышку люка. Шпац укрепляет позу, переставив ноги и сжав покрепче шершавую рукоять. На лбу выступают капли пота. Оно чувствует, как они ползут к бровям, но не смеет отнять рук. Живое дерево упорствует. Мертвое снаружи даже не шелохнулось. Из-за препятствий пихта начинает расти вширь, и корни вздуваются из-под половиц жирными червями. Ненависть отползает в угол. Ее тут же прижимает низкая толстая ветвь. Девушка отталкивается ладонями, чтобы не позволить дереву притеснить себя сильнее.
– Эй, Шпац?
Существо не отвечает. Оно хмурится, не отрывая взгляда от потолка. Посох освещает комнату, мерцая ярче, чем когда-либо. Сандалии упираются в пол и потихоньку начинают съезжать. Кора пузырится и каменеет.
– Шпац!
– Еще немного, – сквозь зубы говорит оно.
Крышка люка напрягается. Через силу выгибается центральная доска. В образовавшуюся щель ссыпается сухая земля вперемешку с трупами травы.
Ненависть поперек живота опутывает ветка.
– Мать твою, мы тут сдохнем! – сдавленно кричит она, носом ботинка пиная кору.
– Еще. Пару. Секунд.
Шпац сосредоточенно смотрит в крышку, словно его суровый взгляд оказывает влияние ничуть не меньшее, чем силы. Звучит скрип дерева. Крылышки панически бьются где-то возле уха. Волосы поднялись над головой. В воздухе плавают бутылки. Зеленые глаза в отсвете посоха загораются ярким пламенем. Треск. Сандалии съезжают. С потолка сыпется песок. Еще мгновение. И крышку люка срывает мощным деревом, что взвивается в воздух, как только оказывается на свободе. Шпац еле удерживает посох в руках от неожиданности. Пихта проломала дыру в крышке люка, и обломанные края освещает зеленое мерцание.
Шпац тяжело дышит и утирает лоб запястьем. Яркий свет гаснет. Дерево останавливается. В воздухе повисают и падают предметы. Ненависть закрывает голову руками. Шпац только сейчас ее замечает.
– Ой, черт, прости, пожалуйста! – горячо тараторит оно на бегу. Маленькие руки изо всех сил хватаются за древесину. Шпац разгибает корни, щелкает пальцами.
– В порядке. Я в порядке, – тихо отвечает Ненависть, вылезая. – Видимо, теперь мы свободны.
Они карабкаются вверх, опираясь на стены и извивы дерева. Шпац разламывает доски и высовывается первым. Зеленые глаза округляются от удивления.
– Лейтль!
Оно шустро взлетает к верхушке дерева, перехватывает посох. Сандалии несутся на всей скорости по алой влажной дорожке в пыли. Шпац тормозит лишь возле низкорослой полной фигуры. На него поднимаются глаза в белоснежном пухе ресниц.
– Нет... – недоумевающе бормочет Шпац. Неаккуратный шаг назад стоит ему равновесия, но оно не отрывает глаз от бледного лица, напоминающего ночной кошмар. Только не ты...
Многоголосый в теле Сотч не отвечает. Он двигается по направлению к безжизненно лежащему телу. Поднимает его за воротник рубашки от земли. Откинутая голова обнажает шею Лейтль.
Шпац не смеет двинуться с места. Подбегает Ненависть, но останавливается за несколько шагов.
Они с молчаливым ужасом смотрят в одну сторону. Шпац не может поверить своим глазам, и все, что ему остается, – это наблюдать.
Руки, сжимающие синюю клетчатую ткань, поднимаются все выше и выше. На пыльно-сером лице растянулась улыбка. Кажется, еще секунда – и произойдет нечто непоправимое. Как вдруг тело Сотч тоже мертвенно замирает. Его будто выключили на миг. Оно хмуро мигает дважды перед тем, как прикрыть веки и заморозиться вместе со всем, с каждой пылинкой, обломком дерева или пучком высохшей травы. И все поле каменеет, ни один его гость не шелохнется, словно первые лучи пробивающегося сквозь скорлупу тьмы рассвета наложили на них заклятье.
Белые расслабившиеся пальцы выпускают воротник. Лейтль грохается на землю. Глаза Сотч мигают еще раз, ноги неуклюже встают пошире.
Шпац оживает и прищуривается.
– Это что за чертовщина...
– Оно теряет контроль, – почти радостно на выдохе говорит Ненависть. – У него кончаются силы. Что-то очень сильно его измотало.
Тело разворачивается уже к ним.
– Жалкие личинки! – хрипло доносится из еле шевелящихся губ. Запястье Сотч было шелохнулось, но тут же повисло обессиленной частью чужого организма. Даже ветер затих. – Я НЕ ПОЗВОЛЮ ВАМ МНЕ ПОМЕШАТЬ.
Из последних сил белый призрак бросился в их направлении с вытянутыми руками. Шпац вздрогнуло и отпрянуло. Сотч споткнулась о его вытянутую ногу. Повалилась на землю. Она резво перевернулась и оскалилась. И Ненависть со всей силы огрела затылок бутылкой. Замерев во времени вместе с осколками, беловолосая голова упала на пыльную почву. И больше не шелохнулась.
– Ловушка лишь в сознании, кусок дерьма, – прошептала девушка, выпустив стеклянное горлышко из пальцев.
Шпац сразу же рванулось к Лейтль.
– Черт, черт, черт, черт, – скороговоркой повторяет оно, оттирая кровь с ладоней и снова хватая Лейтль то за плечи, то за голову. – Очнись, пожалуйста, пожалуйста, очнись!
На глаза наворачиваются слезы. Ненависть молча стоит рядом, спиной к рассветным лучам. Шпац кричит до сипоты, встряхивает и тормошит Лейтль, до странности напоминающее тряпичную куклу.
Наконец оно опускает руки. И замолкает. В полной тишине смотрит на перемазанное красным неподвижное лицо. И по щекам его бежит влага.
Ненависть пихает кулаки в карманы до треска ткани. Отводит взгляд в сторону.
Они молчат. И мир молчит. Ни одной ранней птахи вдалеке, ни шума листьев на ветру, ни кончающегося дождя. Все затихло в унисон. Все смолкло, закончилось и оборвалось на этом моменте. Замолкло, чтобы они смогли уловить еле слышный сип сквозь приоткрытые высохшие губы.
– Ты боишься потерять сознание ровно так же, как и я боюсь смерти! – запоздало кричу я в пустоту. Мне не сразу пришла в голову эта мысль.
Вдруг сквозь мрак пробивается светло-голубой свет.
– Да, да, да, как скажешь!
Я удивленно моргаю, стряхивая остатки странного сна.
Черный капюшон сменяется зеленым на мантии и уже знакомым до слез ворохом непослушных волос.
– Подожди... – сконфуженно и глуповато говорю я. – Ты... не он?
Шпац берет мое липкое от крови лицо в ладони. Я вижу его разгоряченные мокрые щеки.
– Я буду для тебя кем ты пожелаешь, только, ради всего лесного, никогда больше от меня не отходи.
Оно заключает меня в пламенные объятья. Я сбито с толку, и мне нужно несколько секунд, чтобы, превозмогая боль, обнять его в ответ. Но у меня есть время оглянуться по сторонам. Ночь прошла, небо активно меняет краски прямо у меня на глазах. Хоть какой-то рассвет я застану. Ненависть стоит рядом и прячет взгляд. Она не улыбается, мне вообще плохо ее видно, но я знаю, что она тоже с большим облегчением смотрит в мою сторону и тоже чему-то безумно рада, как и не отпускающий меня обладатель цепких лапок. В нескольких шагах лежит Сотч. Без особых движений. Однако я улавливаю ее размеренное дыхание и успокаиваюсь, ведь это значит, что моя копилка слабостей и сожалений очередной смертью не пополнится. Я поднимаю взгляд выше. Сквозь обломки крышки люка прорастает какое-то хвойное дерево. Чуть поодаль от него ко мне ведет кровавый след. Ах, да. Я ведь умираю.
Я захожусь кашлем. Шпац тревожно отстраняется и глядит, как из меня аэрозолем выходит кровь. Немного даже попадает на его одежду и волосы, но оно не выглядит обеспокоенным этим.
– Ты можешь подняться? – серьезно осведомляется оно.
– Сомневаюсь. Я вообще не думало, что выживу.
Я вообще не думаю, что выживу.
Проглатываю подкатившие слезы вместе с кровью. Они катятся по разодранному горлу. Давлю улыбку сквозь боль, глядя в его взволнованные зеленые глаза. Цвета утреннего лиственничного леса под росой. Пока лучи еще ласкают ветви, а птицы еще не вьются под облаками. Забавно будет умереть вот так. Когда первым и последним, что я увижу в этой осознанной жизни, будут его глаза.
– Слушай, я не буду просить тебя перерождаться, – сквозь улыбку говорю я. Оно ловит мою откинувшуюся голову и придерживает рукой затылок. Хочет что-то сказать, но помалкивает. – Нет, правда, я знаю, что тебя все устраивает. Мне не нужны твои жертвы. Я их и не жду. Думаю, мне тут было неплохо, да? В общем и целом, тут было очень даже хорошо... Спасибо тебе. За все.
Я замолкаю, прикрываю веки. Меня смывает и захлестывает прохладная волна. Уши наполняются покачивающейся тишиной. Вот и все.
– Подожди, какого хрена, ты там умирать собралось? – сквозь молчание прорывается возмущенный голос.
Открываются глаза.
– Нет, а что мы можем сделать? – еле слышно отзывается Ненависть, опустив ему ладонь на плечо. – У него или внутреннее кровотечение, или множественные внутренние кровотечения. Врачей у нас как таковых нет. В город мы ни за что не успеем.
Шпац фыркает.
– Подай мне посох.
Оно кладет меня на землю, встает рядом на колени. Делает глубокий вдох и выдох. Зеленый луч впивается в живот пониже ребра. И я чувствую, как постепенно нечто внутри, колющееся и рвущееся в пустоту, затвердевает. Оно стремительно заживает, принося при этом ничуть не меньшую боль. Я корчусь, пока за запястье меня держат ледяные пальцы.
В конце концов я удивленно поднимаюсь. Шпац сидит рядом, перемазанное кровью, с обычным диковатым видом, словно маленький хищный охотник. Оно торжественно откладывает посох в сторону. И, довольное собой, улыбается. Так, что мне видно его белые клычки.
– Что ты сделало? – настороженно спрашивает Ненависть за меня. Она с некоторым недоверием поглядывает из-за макушки Шпац.
– Срастило ткани, – отвечает оно, немного красуясь, таким тоном, словно это очевидно. – Да, предвидя ваши расспросы, отмечу, что я так умею. Вы с дражайшим Верьемом (безмерная вам благодарность) сделали возможным выращивание любого живого материала, который где-то берет начало. Включая разумных существ. Если попросите, могу вас даже капельку состарить.
И, выходя из образа, оно оборачивается и немного обиженно произносит:
– А что? Только не говорите, что вы удивлены. Я уже сотню раз растило грибы. Неужели вы не обращали внимания? Никто?
Ненависть предпочитает молчать. Ее глаза придирчиво изучают меня, а рука машинально почесывает затылок.
– У меня теперь плющ вместо печени или типа того? – осторожно спрашиваю я и недоверчиво щупаю тело под футболкой. Шпац хихикает и вскакивает на ноги.
– У тебя теперь новая печень вместо старой. И ткани вокруг. И сосуды. Не благодари, это мой долг перед твоим героическим поступком, избавившем всех нас от террора Многоголосого снежных циклов эдак на двадцать ближайших.
Я пытаюсь сделать шаг, но слабость ловит меня в капкан, и нога будто проваливается. Шпац поразительно быстро подхватывает меня под руку.
– Как это... на двадцать?
– Ну-у, – оно начинает аккуратно шагать, чтобы не дать мне упасть. – Он слишком сильно устал, настолько, что не только лишился всех своих навороченных примочек, но и полностью потерял контроль над телом. Так что это означает, что нашему вышедшему из-под контроля стражу понадобится огромное такое количество бесценного дара его бесконечной жизни – времени – на подзарядочку и сон. Может, начнет выполнять свои прямые обязанности, может, уже поздновато. Посмотрим. Я надеюсь, к тому времени мы еще оба будем здесь.
Оно поворачивается и улыбается мне своей бесовской улыбкой. А я не могу устоять и не улыбнуться в ответ.
Меня доволакивают до Сотч. Шпац явно мрачнеет. Мы останавливаемся.
– Надо ей как-то помочь, – замечает оно.
– Кто это ее так?.. – спрашиваю я, но тут же различаю осколки вокруг головы. – Хотя нет, не отвечай.
– С ней все будет в порядке, – уверяет Ненависть, поймав два наших осуждающих взгляда.
Мы молчим.
– Боже! Ладно! – нехотя соглашается она. – Я позову кого-нибудь прийти за ней.
У Шпац определенно возникает вопрос, почему Ненависть сама не хочет дотащить знакомую до деревни, но оно его не задает. Вместо этого смеряет Ненависть взглядом с ног до головы и говорит:
– Только учтите: я вас всех на своем горбу не понесу.
– Я дойду. – твердо отвечает она.
– А я убило живое существо, – делюсь я недавними новостями, когда грубые ботинки уже шагают возле нас, брякая застежками.
– Добро пожаловать в клуб, – тихо говорит Ненависть. Она пытается улыбнуться, но вблизи видно, что ее глаза красные, а плечи, спрятанные под кистями рук, бьет мелкая дрожь. Хотелось бы знать, по каким закоулкам памяти Многоголосый носил ее, но я не буду спрашивать. Сейчас мне совсем не хочется знать о чужих потаенных страхах, что могут заставить даже таких расслабленных существ, как Ненависть, трястись и волочиться за еле плетущимися нами.
– А как ты все-таки это сделало без способностей? – спрашивает у меня Шпац.
Я пожимаю плечами. Зря – в них отражается яркая вспышка боли.
– Заболтало его. У всех есть неприятные мысли.
– Ничего себе! Неужто кто-то получил способности хищника в компенсацию за отсутствие специфических талантов?
– Не нужно быть хищником, чтобы уметь догадываться.
– Как же ужасно я тобой горжусь, – делится Шпац и ерошит мне волосы свободной рукой. – Победу такого масштаба определенно нужно отпраздновать. Можем заодно захватить твое чудесное исцеление, можно сказать, воскрешение и второе рождение. Как тебе идея? Я позову даже Духа Мертвого Праздника, будь он неладен. И спущу с небес Верьема. Разрисуем плакаты. Заставим всех приходить с собственной едой.
– Звучит здорово, – с улыбкой отвечаю я. – Только давай завтра.
Мы миновали метры и метры пыли, а пока шли, из-за кудлатой расчески леса уже показался краешек восходящего солнца. Большого, круглого и липкого, никак не отлипающего от ворсистых верхушек деревьев. Когда мы были уже близко, на секунду мне показалось, что в лесу что-то мелькнуло. Я присмотрелось. Там, совсем незаметно и сливаясь с деревьями, сидело маленькое длинноухое существо. Его глаза мерцали в предрассветной полутьме. Я кивнуло ему. А оно, словно это заметив, мигнуло одним из горящих глаз и отпрыгнуло, растворившись в лесном мраке. Никто кроме меня его не заметил.