Трещина
Ветер треплется безбилетным пассажиром в перьях и хвостах. Крики птиц теряются в запыленном воздухе. Тяжелом воздухе, пронизанном крупицами песка и запахом страха насквозь. Воздухе, неизменную сухость которого не спасет даже ночная пелена. Птицы пролетают низко над землей, окрикивают поле визгливыми свободными голосами и взмывают ввысь, к влажным облакам, проплывающим сонными китами под всевидящим глазом растущей луны.
Мы прибегаем в поле, оба запыхавшиеся и неоднократно поскользнувшиеся на пути. Мокрые грязные пятна на нашей одежде и щеках это выдают. Шпац принюхивается, яростно оборачиваясь по сторонам. Приподнимает зеленое свечение над головой. Ни черта не видно. Я стараюсь ни о чем не думать, просто переключиться с одной задачи на другую, как это выходит у Шпац, как выходит у всех остальных. Но мои руки неумолимо тяжелеют, будто я чувствую на них грязь. Что довольно странно, ведь они тут явно не причастны.
Запрокидываю голову. В небе над полем дыра. Кто-то ложкой черпнул облачную массу, прорезав такой четкий круг. Оттуда, из разъеденной сердцевины сотнями глаз наблюдают далекие колючие звезды. Наблюдают холодным взором, под которым мы все ничтожны. И я смотрю небу в глаза, желая хотя бы на пару секунд потеряться, раствориться в огромном-огромном мире, где не нужно думать ни о чем менее важном, чем дыра в облачном покрове, сквозь которую свысока могут смотреть на меня сотни властных глаз.
– НЕНАВИСТЬ! – отчаянно орет Шпац, рупором сложив ладошки. Я зажмуриваюсь. Небо делает оборот, ставя меня снова на ноги, отталкивая от себя и возвращая на кусочек земли, вырезанный из накрапывающего дождя. На кусочек земли, где я чувствую невидимую грязь на потяжелевших руках.
Меня дергают за рукав, и мы снова несемся по черно-белой земле, зачерпывая и отбрасывая пятками пыль. Несемся, пока слышно два сбившихся одуревших дыхания. Несемся молча, сломя головы, пока не тормозим, пока не задыхаемся и чуть не валимся от накопившейся за день усталости, что давит на нас тонкими, но цепкими и сильными конечностями.
Знакомый люк, шорох сандалий. Шорох шарящих по сухой земле рук, одной руки свободной и одной, не смеющей уже расстаться с посохом. Шпац без моей помощи откидывает крышку. Край ударяется о землю, поднимая в воздух пыльное облачко.
– Ненависть? – окликает Шпац чернеющую пропасть под ногами. В ответ звучит какой-то шелест и хрип, и мы вздрагиваем от неожиданности. В надежде различить хоть что-то Шпац подносит к первой ступеньке посох. Зеленый огонек не освещает ничего дальше наших собственных ступней.
– Чувствуешь ее? – ослабшим голосом спрашиваю я и само же удивляюсь тому, насколько плохо звучу.
Шпац втягивает воздух. По щеке чиркают щекочущие пряди: оно мотает головой.
– Только чей-то страх.
Мы молчим, заглядывая вглубь манящего и одновременно отталкивающего кромешно темного подземелья.
– Как пахнет страх? – осторожно спрашиваю я.
Шпац задумывается, не поднимая на меня глаз. Покусывает губу.
– Едко.
Тьма чернеет и полнеет, пока мы в нее смотрим. Она плюхается в отведенной ей четырехугольной таре, плещется и проливается через края. И вскоре мне уже кажется, что тьма выползает из люка, растет и разъедает все на своем пути, и пыль, и песок, и даже серая в ночи трава скрывается под липкими скользкими волнами холодной всепоглощающей черноты. В груди затевается крошечное пламя дежавю.
– Надо туда спуститься, – озвучивает Шпац.
Я сглатываю.
– Надо, чтобы и тут кто-то остался...
Шпац недоуменно смотрит на меня. Зеленый свет отражается у него в зрачках двумя затаившимися светлячками. Я отвожу взгляд обратно на люк: вдруг тьма выльется нам на ноги.
– Зачем?
– Ну, если вдруг появится Многоголосый... Знаешь, в чьем-то теле...
Шпац ждет, когда я снова посмотрю ему в глаза, но я лишь смотрю в люк. Оно вздыхает и перехватывает посох.
– Послушай, чего нам бояться, если совсем недавно его ведущее тело было... – я поднимаю взгляд, Шпац вдруг осекается и замолкает. Откашливается в кулак. – Ну хорошо, давай я останусь здесь...
– Нет!
Оно удивленно глазеет на меня, как будто вообще впервые видит.
– Я... могу остаться снаружи... – неуверенно проговариваю я, – на случай чего...
Шпац уже ничего не отвечает. Только растерянно хмыкает и ставит ногу на лестницу. Медленно сползает по перилам, а в люке тихим эхом отдает каждый его шаг. Когда зеленый свет совсем пропадает, я с волнением сажусь на землю. Как долго можно искать кого-то в таком маленьком помещении?
Проходит минута, мрак сгущается, в небе ощетиниваются звезды. Я считаю секунды шепотом себе под нос. Ни звука из люка. Ни слова мне, ни слова Ненависти. Я остаюсь наедине с собой слишком надолго. Наедине с собой и тьмой, которую невыносимо хочется разгонять руками, настолько плотно она концентрируется вокруг меня.
Пять минут, еще три сотни секунд. Интересно, а считать Шпац умеет? Может быть, я считаю слишком быстро. А может быть, этот люк с тьмой был входом в настоящий мир, мир, из которого меня вырезали. И я осталось на обочине, в трещине между настоящим и вымышленным, где-то, где никого кроме меня нет и никогда не было. Если оттуда, из люка, никто не появится, то я тут так и просижу несколько сотен сезонов, сейчас три сотни секунд, а через минуту три сотни снежных циклов. Лишь я, тьма и белые глазки дырчатого неба вокруг подслеповатого глаза растущей луны.
Я слушаю лес вдалеке, мелкий дождь по краям и молчание поля. В горле у меня стучит кровь, а все вокруг тянется нескончаемым скверным кошмарным сном. Как будто не было ничего. Ни этого дня, ни вечера, ни этой ночи, в которой я потерялось. Вот щелкнет что-то, кто-нибудь меня ущипнет, и я очнусь, стряхнув с себя все абсурдные мгновения, что мне удалось пережить. Так и будет. Если меня не забудут в трещине между сегодня и завтра.
И во всем этом беспорядке меня даже не удивило, когда из-за спины вышла Сотч и опустилась рядом со мной на землю. Мы молчали еще минут пять, пока я продолжало считать секунды шепотом.
Захлопнувшийся люк выводит из транса. Я ошарашенно моргаю. И поднимаю глаза на нее – белую, словно призрак из сказок Ненависти. С горящими даже в кромешной тьме глазами цвета тех цветов на обрыве. Она мне улыбается, но улыбка эта напоминает застывший перевернутый полумесяц. Я панически отползаю назад. Она поднимается, нависнув надо мной мраморной статуей.
Шпац погружается в облако знакомых ароматов. Зеленый свет режет черноту. В воздухе витает пыль и его собственный запах – обманка, оказывающая расслабляющее действие.
В склянках, банках и бутылках отражаются десятки зеленых огней, словно голодные глаза, выслеживающие добычу. Руки неторопливо проводят по деревянным полкам и перегородкам. На кончиках пальцев накапливается пыль. Очередной оклик застрял в горле, уши навострены. В воздухе слышно только сбитое дыхание и тихие осторожные шаги по половицам.
Тишину нарушает громкий хлопок крышки люка. Шпац замирает. Наверное, захлопнуло ветром. Потом можно открыть.
Прикрываются веки, легкие наполняются воздухом. Необязательно закрывать глаза, чтобы ничего не видеть, но так проще сосредоточиться на одном чувстве. Просто выключить на секунду все другие.
Горькие травы, смешанные с засушенными грибами и украденными деревенскими специями. Семена, веревки, несколько недоступных книг. Легкий, еле ощутимый запах стекла, скорее даже холод, от него исходящий, несколько листьев, перегорелая лампочка, чеснок, металл, картон и провонявший своим наполнением пластик. Шпац внюхивается изо всех сил, втягивает воздух шумно, до полного наполнения грудной клетки. Улыбается и открывает глаза. В ворохе того, о чем можно даже не вспоминать, прячется слабый запах, знакомый до тошноты, который Шпац узнает где угодно. Подсыхающая кровь, спирт, соль, лекарственный дух таблеток и какое-то чувство. Уникальное чувство, которым не пахнет ни от кого кроме нее.
Шпац приподнимает посох, щурится. За поваленной горой картонных коробок и полупустых ящиков виднеется коленка, обтянутая тканью знакомых брюк.
– Ненависть? – опасливо зовет Шпац.
Из-за шаткого заставленного стеллажа высовывается бледный профиль. Темные глаза во мраке выглядят двумя черными провалами. Покусанные губы растягиваются в улыбке.
– Привет, – еле слышно шуршит Ненависть.
– Ч-что ты тут делаешь? – спрашиваю я, пятясь по земле. В царапины на ладонях попадает песок.
– Хочу поговорить, – отвечает Сотч. Или не Сотч, но то, что сейчас управляет ее телом. – Я не причиню тебе вреда, честно. Пока ты будешь слушать.
Ее ноги идут по направлению ко мне, но такое ощущение, словно кто-то на небе держит за ниточки, и она волочится по земле, не переступая.
– Больше нет Шпац, верно? – с мрачной улыбкой говорит Сотч. – И нет Ненависти рядом. Только ты и мы. А то все время что-то мешает нам поговорить как следует...
Это не Сотч, я знаю, что это не она. Только никак не могу соотнести суть с ее знакомым милым лицом. Не могу видеть насквозь белые щеки и косящие глаза оттенка фиолетового. В ней есть мертвенность движений Иллюзиониста, есть резкая перемена Духа Мертвого Праздника, но также есть и ее внешность, мягкая и привычная глазу, за которую нельзя цепляться, ведь под ней скрывается нечто иное, нечто, что рвется наружу, выбивается из пор и растягивает кожу, словно чужой поношенный костюм.
Я кошусь на люк. Сотч мой взгляд прослеживает. Она ухмыляется, делает шаг, легко и плавно ступает на крышку.
– Я не буду разыгрывать с тобой ту же комедию, что и со всеми остальными, – голос из бледных губ льется певуче, но нотки в нем надтреснуты и скребут по моим ушам булавочными иглами. – Ты знаешь, что тебе нужно. И я это прекрасно знаю.
Я моргаю. Включаю и выключаю кошмар. Проверяю, словно вырубив и снова включив какой-то рубильник. Чтобы удостовериться, что никуда эта ночь не делась. В горле обосновался ком, в ушах гудит. Все мое тело ломит и бьет дрожь, но одно я точно знаю. Я не впущу это. Чем бы оно ни было, я ни за что его не впущу.
Медленно поднимаюсь. Мое знание сидит где-то глубоко, но я чувствую, как оно переполняет меня и начинает просачиваться наружу подобно еле заметному свету. Оно везде, в каждой моей частичке, и меня наполнило этим сиянием от носков кед до кончиков волос. Прикрываю веки. Подошвами я чувствую какую-то теплоту в земле, а макушкой зоркие звезды. Чувствую, где стоит Сотч, чувствую шумящий вдалеке лес. И когда раскрываются глаза, я уже спокойно. Во мне накопилась усталость и злоба. За все, что случилось сегодня. За Ненависть, за Шпац, за Иллюзиониста. И, вобрав всю тишину и царапающую сухость воздуха в себя, я говорю:
– Я знаю, что мне нужно.
Вибрирует ладонь – под кожей течет кровь – а вторит ей вибрирующая под ногами земля. Я поднимаю руку с растопыренными пальцами, и мир вращается, зацепившись под куполом в облачной дымке, зацепившись за луну.
– И мне не нужна чья-то помощь для этого.
Сжимаю пальцы в кулак, рывком поднимаю руку над головой. Перехватывает дыхание. Налетает ветер. Сдувает и сбрасывает пыль. Меня чуть не сбивает с ног бешено вертящаяся под ногами земля. Но меня это не волнует. Меня ни что уже не волнует, пока мир погас и умолк, оставив в моей пустой голове лишь одно слово.
Наконец-то.
Когда пыль опадает, я опасливо приоткрываю один глаз.
Сотч стоит передо мной, как стояла. Ночь тиха. Ничего не изменилось.
– Но как... – ошарашенно вслух начинаю я.
Нервно поднимаю ладони перед глазами. Пальцы подрагивают. Теплота в них никуда не делась, но теперь она напоминает скорее пульсирующую боль от царапин и стертой кожи. Судорожно вытягиваю руку еще раз, и еще. Ничего не меняется, миру плевать, все остается на свои местах. Трещины в почве – всего лишь от давней нехватки дождя. Пыль поднялась от порыва ветра. На бледных губах играет триумфальная улыбка.
– Но я же чувствовало...
– Силу?
Я устало падаю на колени. Руки повисают обессиленными лишними на моем теле конечностями.
Сотч обходит меня вокруг.
– Все чувствуют однажды. У каждого наступает такой момент, когда он становится хозяином положения. Когда открывает в себе нечто такое, что может свернуть горы. У тебя оно тоже есть. Где-то глубоко-глубоко внутри.
Я отрешенно смотрю в одну точку. Неужели у меня правда никогда не будет способностей? Никаких? Неужели я в действительности настолько слабое, что даже когда рядом нет Шпац, чтобы меня защитить, не могу хоть что-то сделать самостоятельно?
Бледное лицо наклоняется ко мне почти вплотную.
– Еще как можешь. Если поделишься.
Мне протягивается белеющая под луной ладонь. Я поднимаю глаза.
Оно выпотрошит меня. Подвинет мое наполнение и завладеет телом. Так же, как это было со всеми до меня. Словно прочитав мои мысли (или на самом деле их прочитав), оно возражает:
– Ты другой случай, дитя. Ты не слабеющая Сотч и не оторванный от мира Иллюзионист. У тебя достаточно власти над собой, чтобы не угаснуть. Не сомневайся в моей честности.
Я настороженно изучаю посеревшую кожу лица. И мою голову поражает неприятная мысль. А получится ли у меня подавить эту сущность в себе? Могу ли я впустить ее, а затем в собственном разуме и уничтожить? Если довериться ей означает проявить слабость, спасусь ли я, ей не доверяя? Остальных отличает лишь то, что они ослабли – согласились и отдались. Я же буду заранее знать об обмане. Я же смогу это как-то остановить
Поднимаю глаза на бледное лицо. Натягиваю улыбку. И, все еще стоя на коленях, еле слышно хлопаю своей ладонью по ее, сжимаю мягкую кисть и тихо произношу:
– Добро пожаловать.
Шпац резко отстраняется, тут же ударяясь затылком о полку. Рука с посохом инстинктивно вытягивается вперед.
Ненависть улыбается и отводит взгляд.
– А теперь мне еще придется доказывать, что я не вместилище этого, верно? – с печальной ухмылкой говорит она.
– Я не верю, что ты поддалась, но все же, – тихо произносит Шпац, будто боясь своим голосом разбить стоящую тишину в пахучем воздухе.
– Зря, – с досадой возражает Ненависть и утирает нос тыльной стороной ладони. – Я поддалась. Но на хрен это тело уже никому не сдалось.
Шпац заодно пробегается глазами по полу в поисках осколков зеркала, стекла, чего угодно, что отражает и что можно разбить. Ненависть тихо невесело смеется, проследив его взгляд.
– Расслабься, я ему правда не нужна. Не для этого уж точно.
Видимо, тебя не так уж и просто сломать, – говорит Шпац.
– Теперь уже нет.
Зеленые глаза в полумраке мигают и присматриваются получше.
– Что... что он с тобой сделал?.. – с ужасом спрашивает Шпац.
Ненависть не отвечает. Она поднимает взгляд к потолку.
– Отсюда не выбраться, если закрыто руками Многоголосого. Это теперь его собственность, и он здесь хозяин и охранник, он все контролирует.
– Черт бы побрал Лейтль... – со злостью бормочет Шпац.
Треск. Ужасный ударивший по ушам треск, замирание слепого сердца, и я лечу в бездну. Руки выпускают ветку. Ту самую, которая предательски треснула, швырнув меня в пучину мглы. Я падаю и падаю, отчаянно пытаясь схватиться за камень, возле которого пролетаю. Соскальзывают пальцы. Откалываются и летят в меня куски скалы. Я срываюсь, проваливаясь все ниже. На стремительной скорости уползают вверх стены моего колодца. Над головой светит растущая луна, и ее свечение отдаляется и отдаляется, пока вокруг собирается больше и больше черствой твердой темноты.
Я слишком далеко отлетело, чтобы зацепиться хоть за что-то. Громадные каменные плечи обступают со всех сторон, но до них ни за что не дотянуться. Яростно оглядываюсь по сторонам. И вдруг кровь холодеет в жилах. Это та скала. Тот обрыв.
Мой истошный крик рикошетит от закольцованных стен стократно повторенного утеса, и его подхватывает бушующий ветер. Уносит ввысь, как послание для неба и звезд, что неподвижно плавают где-то очень далеко, безразлично наблюдая, как маленькое и жалкое я бултыхаюсь в холодных объятьях падения. Свистит в ушах. Я не слышу ничего кроме режущего свиста. Это мое тело свистит. Свистит, стремительно рассекая метры и метры подо мной, дожидаясь мгновения, когда наконец шлепнется о землю, растворившись в ударе и невыносимой секундной боли, пронзающей весь организм. Растворится и навсегда исчезнет. А его остатки соскребут лопатками слепые подземные обитатели, к удивлению обнаружившие на своей территории кровавую кашу. Им не будет дела до того, кем каша была. Не будет дела даже если каша никем еще быть не успела. Она просто испортит им утро. Или вечер, если они повременят. Нет. Лучше пусть никто меня не найдет. Лучше будет пролежать там, на дне, вечность. Чтобы мои стеклянные мертвые глаза видели, как исчезают и рождаются галактики, как с неба градом сыплются звезды, как горят хвостатые кометы, летя, чтобы столкнуться с чем-то, не зная, выживут ли они. Чтобы надо мной прошли тысячи восходов и заходов солнца. Чтобы застать каждый рассвет и закат, пока будет жива планета. Чтобы наконец посмотреть, как эта дурацкая луна из растущей превратится в убывающую.
Смыкаются влажные веки. Вместе со мной в воздух поднимается несколько соленых искрящихся капель. Щекочущим холодом наполняются легкие. Я опускаю руки. И закрываю глаза. Я выключило свой кошмар. Самостоятельно. Мне не требуется, чтобы кто-то прервал его за меня. Я само дернуло рубильник, но позвоночником уже чувствую близость приземления. Страшного, но неизбежного. Какое у колодца дно? Гладкое ли оно, залитое водой, заброшенное и пыльное, покрытое золотыми колосящимися стеблями или острыми шипами – я уже не узнаю.
Так и должно было быть. Это ужасно, до смеха или до тошноты, иронично. Я должно было упасть отсюда. Я должно было шлепнуться в воду и задохнуться. Или разбиться о речную поверхность из дутого рябого стекла. И вот оно. То, что я получу.
Финальные несколько метров тянутся бесконечно долго. Приземление. Что-то резко и больно врезается под мышками. Мотнулась голова. Я пружинисто покачиваюсь вверх-вниз прежде, чем открыть глаза.
А вот это уже необычно. Тело остановилось в воздухе, подвешенное за воротник рубашки на ветке. Небо плотно скрыли густо растущие деревья. И сквозь беспросветную мглу проступают кривые очертания уродливых стволов. Тощих, искривленных и голых, напоминающих древних ведьм из сказок Ненависти. Вот-вот готовых сцапать проходящих мимо путников.
Хоть я и в Мертвом Лесу, здесь все звучит. Шумят верхушки деревьев, постукивая крючковатыми пальцами. Переругиваются кузнечики. Ухают и воют где-то вдалеке.
Что произошло? Я умерло от падения? Может быть, там на дне вовсе не река, а Мертвый Лес? Но как можно было этого не заметить... Или у этого места действительно какие-то особые способности находить своих детей повсюду. Ловить их, например. Спасать от смертельных столкновений. Но если я здесь, значит ли это, что Иллюзионист...
Где-то близко хрустнула ветка. Я барахтаюсь в воздухе, силясь выбраться из неудобного положения. Руки как будто потяжелели. Воротник слишком далеко, и до ветки я почему-то никак не могу достать. На землю потихоньку вползает туман, еще сильнее усугубляя плохую видимость.
У меня почти получается отломать ветку, как вдруг в ночи загорается пара диких глаз. Меня замораживает. Память охотно дорисовывает рогатый треснутый пополам череп, то наклоняющийся, то замирающий, с интересом за мной наблюдая. Я не смею шелохнуться, пока существо во тьме принюхивается ко мне издали.
Сглатываю. Уши прижались к голове. Они улавливают еле слышное закипающее и враждебное урчание. Огоньки плывут вправо. Гаснут в тумане и отсыревшем воздухе.
Сердце колотится в глотке. Я не могу его видеть, и это самое жуткое, что могло произойти. Во рту пересохло. Глаза раскрыты и выпучены, как у бешеной совы. А взгляд мечется от земли до безразличных верхушек деревьев.
Вдруг я слышу клокочущий звук совсем рядом, почти у самого уха. Звук, рычание и скрип качнувшейся ветки. Это оно забралось понюхать меня поближе и снова отпрыгнуло, не учуяв опасности. И тут мою голову наконец поражает осознание, выбивающее из кожи град капель холодного пота. Это не Иллюзионист.
В ночи мерцают глаза. На ветке соседнего дерева совсем рядом. Я бешено начинаю крутиться. Ноги ножницами мечутся в воздухе. Мурашки пробегаются от копчика до затылка, взъерошивают мне волосы. Раскачиваю ветку изо всех сил. Руки беспомощно сжимают рубашку. Два огонька в темноте любопытно наклоняются. Как у Иллюзиониста. Но живее. Как-то... По-звериному...
Мне больше не хочется знать, на что оно похоже. Не хочется думать. Не хочется представлять его, возможно, голое и костлявое сгорбленное тело с облезшей кожей и огромный рост, под стать его родным деревьям, под которыми оно выросло, не зная солнечного света. Мне надоело висеть тут приманкой и размышлять, кто может на меня наткнуться. Пальцы с силой дергают рубашку. Я срываюсь и лечу на землю, проламывая свой путь сквозь треск сухих веток, стараясь не думать, что точно так же, наверное, трещат кости. Пока не ударяюсь коленями о землю, пока не понимаю, что сорвало воротник на рубашке по шву. Да и плевать.
Моментально вскакиваю. И стою.
Надо бежать. Сейчас!
Ноги не двигаются. Кеды остаются на месте, не делая даже шага к спасению.
Черт возьми, беги же ты уже, неразумное животное!
Здесь пахнет чем-то знакомым. Но не влагой, не домом и не сухими стволами. Чем-то, что моя память отказывается считывать. Я принюхиваюсь и оборачиваюсь на ветку, где сидит оно. Нечто из Мертвого Леса.
Закрываю глаза, чтобы глубже вдохнуть. Чтобы раствориться. Еле уловимый аромат струится и наполняет меня, попадает в легкие, течет по венам, проникает в уставший воспаленный мозг.
Пахнет как свежая трава. Как вечерняя роса на листьях. Как что-то живое, прорастающее сквозь любую поверхность, пробивающее себе путь к существованию. Что-то, чему совсем не место здесь. В Мертвом Лесу.
Все остановилось. Все погасло и утихло. Ни звука в воздухе, ни шороха, ни крика птицы, ни писка запоздавшего хвостатого зверька. Я осторожно приближаюсь к дереву. С меня не сводят взгляда. Лишь земля шуршит под подошвой. Три маленьких шага, остановка.
– Шпац?
Тишина.
– Это я. Ты ведь помнишь меня, да? Скажи, что ты меня помнишь!
Молчание.
А что, если я разбилось насмерть? Что, если после падения эта моя жизнь зациклилась в одну нескончаемую круговерть одного и того же. И я буду проживать раз за разом те же события, храня память о них. И раз за разом буду разбиваться насмерть о дно колодца под растущей луной, чтобы снова очутиться на ветке, чтобы снова ощутить вблизи запах свежей травы и росы на молодых листьях...
– Шпац, – шепчу я. – Я знаю, как тебя зовут. Мы знакомы. Ты ведь возьмешь меня с собой, верно? Шпац, я новорожденное. Я не из Мертвого Леса.
Слышится шмыганье курносого носа. Оно все еще меня опасливо изучает. Я понимаю, что говорю с ним, как с испуганным диким зверьком. Хотя это и недалеко от правды.
– Откуда ты знаешь мое имя? – недоверчиво доносится сверху.
– Мы были знакомы. Веришь ты или нет, но мы были знакомы.
– Я понимаю. Но как ты можешь знать его сейчас?
Я настороженно делаю шаг назад.
– Что?..
Прежде, чем успеваю удивиться, меня переворачивает. Из-под ног вырвался ствол дерева. Я отползаю назад.
– Шпац, подожди!
Треск ветвей. Все зазвучало. Ожило. Из мертвых стволов вырвались гибкие ветви. Как сквозь скорлупу они пробились сквозь трухлявые вместилища. И они тянут ко мне свои лапы. Тянут, пытаясь достать, перевернуть, откинуть. Тянут, чтобы меня схватить. Я подрываюсь с места.
Беги.
Ноги несут в темноту наугад. Я не различаю дороги. Деревья расступаются. Закрываю лицо руками. Ветки хлестают по плечам и груди. Нитки на порванной рубашке щекочут шею. Тяжелое дыхание сбивает с темпа.
Нога запнулась за камень, мир кувыркнулся, все завертелось. Где-то болью отразился удар. Кажется, на лопатке и во лбу. Я выдыхаю и поднимаюсь, чтобы снова пуститься бежать. Зная, что за мной нет погони.
Длинные деревья уже давно скрылись за спиной, уступив свою нишу деревьям пореже и пониже. На небе выплыла уже так мне надоевшая за сегодня луна.
Я выбегаю на открытое место. Высокая трава сечет руки. Из-под ног роем вылетают мушки и ночные бабочки. Голубые под звездным светом листья ведут меня по тропке. Светильниками служат люминесцирующие ядовито-зеленые грибы. Помогают им крупные светлячки. Такие огромные, каких я еще никогда не видело, они напоминают небольших драконов с янтарными хвостами. Насекомые облепляют, сбивают с пути и мешают бежать. Я отмахиваюсь. Освещенный путь приводит к оврагу. Здесь невидимая сила, толкающая все это время изнутри, останавливает мои ноги. И я медлю, поглядывая с одного берега на другой. Где-то внизу журчит ручей. Я выдыхаю. Разворачиваюсь и иду назад.
Разбег. Прыжок. Секунда, когда земля оказывается где-то далеко под подошвами, а я повисаю между светлячками и невидимыми пылинками, словно подвешенное за нитку незримой лунной паутины. Но обрывается она так же мгновенно. Другой берег оказывается слишком далеко. И я срываюсь вниз, в журчание ручья. Светлячки брызгают в разные стороны.
Обступившая со всех сторон духота проглотила меня с головой. Она, словно в несколько слоев ваты, обернула меня в свой вязкий, но надежный кокон. И вместе с тем, что здесь совершенно нечем дышать, у меня холодеют руки. Падаю на колени, обхватываю себя ладонями и жадно глотаю воздух. Когда хоть немного удается восстановить дыхание, поднимаю голову и встречаюсь со своим же взглядом.
Вскрикнув, я отползаю назад. Мой двойник тоже. Спина упирается во что-то холодное. Я оборачиваюсь. Медленно поднимаюсь перед ним во весь рост. Это зеркало. Огромное зеркало, верхушка которого прячется где-то в черноте неразличимого потолка. Позади – тоже зеркало. И когда я разворачиваюсь так, чтобы видеть бесконечное помещение полностью, то понимаю, что здесь все уставлено громадными зеркалами.
Шаги эхом стучат позади меня. Отталкиваются от зеркал и облетают бесконечный коридор. Отражения, отражения, отражения. Они повсюду плетутся за мной. Одни провожают до края, другие встречают в новом зеркале. Ладони не перестают охлаждаться, и совсем скоро я их практически не чувствую. Здесь нечем дышать. Словно кто-то затянул у меня на шее ремень и заткнул нос ватой.
Зеркало, зеркало, зеркало. Там, в стеклах, проплывает синяя рубашка за синей рубашкой. Кеды за кедами, волосы за волосами. Прячется в пустой промежуток одно отражение, и из него же рождается новое. Как долго тянется этот подземный коридор?
Здесь нечем дышать. Мои ноги плетутся еле-еле, руки онемели. Здесь нечем дышать. Шпац меня испугалось или возненавидело?
Нечем дышать.
Двойник, двойник, двойник. Я не смотрю себе в глаза. Я не знаю, что смогу там увидеть.
Нечем...
Оно сказало что-то странное. Как будто знало, откуда я здесь. За что я здесь. Как будто играло по каким-то правилам, неизвестным мне. Как будто...
Дышать...
Мокрый от пота лоб ударяется о прохладу зеркала. Тяжелое дыхание выбивается из губ мутной влагой на стекло. Я пытаюсь оттереть запотевшее пятно кулаком. Отстраняюсь, чтобы было видно получше. Но так и замираю с поднятой рукой.
Из зеркала с той, другой стороны на меня глядят два черных бездонных глаза на утомленном сухом лице. Впалые щеки, острый подбородок, искривленный нос и прилипшие ко лбу волосы. Круги под глазами прорезались намного четче, превратившись в настоящие синяки. Своим весом они будто оттянули нижние веки, сделав из глаз гигантские черные впадины. Розовый язык облизывает ссохшиеся губы.
Меня отшвырнуло от отражения, будто в лицо брызнули кипятком. Пальцы суетливо ощупывают лицо. Нет, нет, не может быть.
Его тонкие истлевшие и мертвенно бледные руки меня передразнивают. Я подношу ладони к глазам. Не может быть, я так не выгляжу, это не отражение.
Я метнулось к следующему стеклу. С той стороны на меня взглянули глаза вообще без белков. Мертвенно черные.
Еще зеркало. У этого во впалой щеке поселилась дыра, из которой торчало темное нечто. Мне не хотелось разглядывать.
Я пробегаю от стекла к стеклу. Желание опереться на одно из них пропало бесследно. В них нельзя смотреть. Я больше не смотрю.
Ноги несут над полом. Рубашка и волосы летят сзади. Не знаю, сколько я бегу, но икры уже давно ноют, а в боку колет невыносимая боль. И я замираю на месте, чуть не поскользнувшись, заметив тупик.
Последнее зеркало. Я не хочу поднимать глаз от пола. Я не буду смотреть в него.
Взгляд по инерции приподнялся на секунду. Нет.
Я крепко зажмуриваюсь и зажимаю лицо ладонями. Уже слишком поздно.
– Нет!
Шепот прокатился под потолком. В вышине, далеко от меня. Он разнесся песчаными крупицами, царапнул зеркала, отразился и ссыпался.
Я роняю себя на колени. Оно в каждом зеркале. Оно размножилось, сожрало моих двойников и заняло их места. Оно повсюду. Уже слишком поздно.
Срываю с себя рубашку, чтобы порвать ее на повязку для глаз. Но ткань выскальзывает из рук и падает на пол. Вслепую я ощупываю шершавую поверхность в поисках знакомой фланелевой ткани. Может, она здесь? Пальцы нащупывают рваный уголок. Кажется, это она. Я тяну, но полотно оказывается тяжелее, чем мне казалось. Приоткрываю глаза всего на секунду.
Нет.
Пол под ногами одно огромное зеркало, накрытое черной простыней. Которую я только что сорвало.
Оно сидит подо мной, демонстрируя свой оскал. Больше сотни заточенных длинных и белых клыков. Его черные глаза блестят сотнями бликов, такие огромные, что вытеснили все, кроме улыбки, на его счастливой морде. Они слезятся гнойной жидкостью. Нос заменяют две ввалившиеся ноздри. Костлявые плечи высятся над тонкой шеей, на которой болтается круглая лопоухая голова. Когтистые руки заляпаны кровью, а голое тело покрыто черными провалами, словно нечто изнутри рвет его на куски.
У меня нет сил кричать. Я просто медленно поднимаюсь. Рука выпускает край покрывала. Но его уже нельзя натянуть как было. Мое тело пятится, пока не натыкаюсь спиной на зеркало. Всего секунда перед тем, как я снова пускаюсь бежать. Оно несется следом за мной, на четвереньках пробегая по залам. Несется, улыбаясь, для него это забавная игра.
Я сворачиваю в угол. ГДЕ ЗДЕСЬ ВЫХОД?
Зеркала меня обступают. Тупик. Оно неподвижно притаилось за каждым зеркалом. Оно улыбается. Оно забрызгано кровью. Ему интересно на меня смотреть. Я для него тоже зеркало.
В истерике я бью кулаком прямо по центру стекла. Слышен какой-то треск. Я не обращаю внимания. Мои руки бешено колотят в одну точку. Брызгает пот. Локоть в соседнее зеркало. Звон осколков у кед. Удар ногой. Они разбиваются, все разбиваются. Осталось последнее.
Тяжело дыша, я смотрю под ноги. И со всей дури ударяю подошвой о пол. Что-то звенит....
Нахожу я себя в центре комнаты. Горит свет. Настоящий домашний электрический свет от лампы. Слишком яркий, так что я прикрываюсь рукой.
В шаге от меня шумят голоса толпы. Именно толпы, ведь они слились в одну бесформенную массу с собственным голосом, которая облепляет меня со всех сторон и едко пахнет. Едой, спиртом, потом, чайными листьями, свежей грязью с подошв. Я пробиваю себе дыру сквозь бок многорукого монстра и облокачиваюсь на спасительную стену. Отдышаться. Толпа успевает пару раз меня облить, толкнуть и что-то невразумительное сообщить. Но я выбираюсь оттуда живым.
Выдохнув, я наконец могу открыть глаза. Знакомая переполненная гостиная, прочная калитка, заменяющая дверь. Белые измазанные стены. Трава под ногами. Я в доме Шпац.
Раскат мерзкого смеха возвращает внимание к веселящимся существам. Незнакомым и чудным. Их высокие ассиметричные тела напоминают кривые деревья. Что-то с ними не так. И хоть каждое существо в центре комнаты бешено двигается, то жестикулируя, то запрокидывая голову от смеха, движения эти кажутся ломанными. Вынужденными. Что-то не так. Это не те, кого я помню и уж тем более не те, кого знаю лично. Непроизвольно я забиваюсь в угол. Они все мельком на меня поглядывают. Все хихикают и шепчутся. Гремит какая-то музыка.
Мимо проходит длинное существо, нелепо покачиваясь на слишком тонких, как мне показалось, ногах. Оно сует какой-то стакан.
– Веселись, – оскалившись, рекомендует существо. В желтом бесстыжем взгляде я узнаю дружка Ненависти. Его затягивает и поглощает толпа.
С сомнением гляжу в бурду, которой со мной учтиво поделились. Пахнет оттуда отвратительно. Стакан опускается на пол.
Так. Пальцы массируют виски. Я в доме Шпац. Здесь есть этот Милт, значит, возможно, где-то будет и Ненависть. Если есть Ненависть, то есть и Шпац. Мне нужно отыскать его. Нужно все объяснить.
Я подрываюсь с места и ныряю в плохо пахнущий омут из движущихся тел.
– Простите, пропустите, пожалуйста.
Эти высоченные башни нависают надо мной, и я получаю локтем в нос бессчетное количество раз. Еще больше я получаю оскорблений, многие из которых впервые слышу. Руки саднят. Но кровь на них словно никто не замечает, даже когда я случайно заляпываю чью-то одежду. Они смеются ядом и режут меня своими взглядами. Они обсуждают меня сразу же, как я отступаю от них на шаг. Кто-то даже позволил себе дернуть меня за ухо, гадко гоготнув, но меня слишком быстро несло в выбранном направлении, чтобы возразить этому нахалу или, еще сложнее, с ним подраться. Так что я просто по дороге поклялось себе, что следующему такому обязательно врежу.
– Эй, смотри, куда идешь!
– Простите... Верьем?!
Он оглядывает меня с ног до головы и хмурится, как будто пытается восстановить в голове информацию.
Потом поднимает глаза на толпу.
– Ты что здесь делаешь? – отчетливо интересуется Верьем.
– Как же я радо найти тебя! Ты случайно не видел Шпац?
Не отвечая, он разворачивается и уходит к стене. Я с небольшим недоумением иду следом.
– Чего ты хочешь от меня? – спрашивает Верьем, как только мы вылезаем из тесной пучины.
– Просто поговорить, – тихо говорю я. Моя улыбка медленно сползает. – Так ты не видел Шпац?
– Нет.
Он глотает из своего стакана. Пахнет оттуда так же неприятно.
– Тебя... – неуверенно пытаюсь начать я. – Тебя раздражают существа, да?
Он едко усмехается.
– С чего бы это?
– Ты так говорил.
– Когда?
Я молчу. Остается надеяться, что сейчас внезапно объявят появление Ненависти. Почему в нашу первую встречу это казалось мне таким простым? Что стряслось с этим миром?
Смех, взгляды, громкая музыка, отдающая в ребра. Ужасные запахи и жар места, куда одновременно набилось слишком много существ. Рогатых, зубастых, с кучей глаз на лице и напоминающими грибы болезнями. Ненависть не объявляют. Верьем потягивает свою жидкость через пластиковый край.
– Узнал что-нибудь новое про любовь? – с надеждой спрашиваю я, нервно потирая ладони.
Он устало вздыхает. Пальцами сжимает переносицу.
– Послушай. Мне не о чем с тобой говорить, и ты это само прекрасно понимаешь. Мне неинтересно. Твое постоянное восхищение не требуется, благодарю. Я в порядке и в одиночку, у меня есть дневник и мое прошлое, мой собственный ум. В тебе же ничего хоть немного равноценного моим знаниям и опыту, нет. Тебе нечего мне предложить. Думаю, я достоин собеседника, в котором скрыто хоть что-то большее, чем одна только вежливость, как ты считаешь?
– Да, – померкшим голосом отвечаю я. – Ты прав...
– Удачи с поисками, – желает он, хлюпнув жидкостью из стакана.
Я иду по комнате как в тумане.
Из-за очередного уродливого незнакомца выплывает фигура пониже.
– Ненависть?
Она стыдливо оборачивается по сторонам. Хватает меня за локоть и оттаскивает за лестницу, в тень.
– Ты что здесь забыло?
– Ты не видела Шпац?
– Отвечай на мой вопрос.
Я вжимаюсь в стену. Мне с такой ней еще не приходилось общаться. В ее глазах мерцает подавляемый огонек гнева.
– Тебя раздражает, что я здесь? – удивленно спрашиваю я.
– Отвечай. На. Вопрос.
Она ведь не ударит меня, да? Она так не сделает? Она может ударить только Верьема, ее ведь бесит только Верьем. Ее всегда бесил только Верьем...
– Я... я не знаю... Я просто оказалось тут, вот и все.
– Ах, вот и все! – передразнивает она, вскинув руки. И тут же серьезнеет. – Так вот окажись отсюда подальше, пожалуйста. Ты здесь лишнее. Ты же знаешь, котенок. Ты не одно из нас. Ты чужак. Знаешь, что делают с чужаками? Знаешь?!
Я выныриваю из-под ее руки, пока она что-то еще кричит вдогонку.
Прямо у двери стоит Шпац. Я окликаю его, но оно, только заметив меня, выбегает вон.
Развязались шнурки, вся футболка в противных пятнах, руки ужасно болят. От меня пахнет, как из этого дрянного пластикового стакана. Ноги тоже болят. Я бегаю всю эту чертову ночь. Я бегаю только из-за него.
– Шпац!
Оно не останавливается.
Тучами заволакивает небо. Сразу ливень. Сразу ливень, словно мне назло. Шпац взлетает по мокрому дереву и прыгает с ветки на ветку. Кеды утопают в каждой встречной луже.
Небо в конфетти из листьев мелькает над головой. Грязью забрызгиваются брюки, футболка. Попадает даже на волосы.
– Остановись! Прошу тебя!
По крайней мере, в Мертвый Лес оно не зайдет. Оно должно остановиться. Вот сейчас остановится...
Влага подступает со всех сторон. Редкие капли теряются в верхушках. Уже проходили. Уже все это проходили.
Я останавливаюсь с пониманием, что потеряло его. Падаю на колени. Падаю и выдыхаю.
Руки болят. Все в крови. Вся моя одежда в крови, на щеках она высохла: я чувствую, как тянет кожу. Почему этого никто не заметил?
– Ну и как тебе живется? – доносится из-за соседнего дерева.
Я резко оборачиваюсь. Там стоит низкое существо в маленьком пальто. Оно напоминает человеческого ребенка. Только вот его странная плоская переносица...
– Дух Мертвого Праздника?
– Такое имя вы мне дадите, не так ли? – задумчиво говорит мальчик, стискивая пальчиками свой подбородок. – Вы будете смеяться надо мной и не воспринимать всерьез. Пока я не начну угрожать по-настоящему. Ну да ладно. Я не в обиде. Ведь этого еще не случилось.
– А что случилось? – сокрушенно допытываюсь я.
– Ты.
Он делает насколько шагов и приваливается спиной к дереву.
– Ты не успело, Лейтль, – два круглых глаза смотрят в меня, пронзая насквозь. – Ты не очень-то торопилось, и оно уже давно мертво. Уже слишком поздно.
Его маленькая ручка направляется в сторону. И, к своему ужасу, я вижу там это.
От бледного тела почти ничего не осталось. Оно словно примято к земле. Поломанная решетка ребер торчит сквозь бок. Неестественно лежат конечности. В луже крови плавают какие-то ошметки, раскиданные вокруг головы волосы немного прикрывают лицо. Но его все равно видно. Вернее то, что от него осталось.
Я кривлю губы и отворачиваюсь. Ухо улавливает еле слышное жужжание мух.
– Нет, нет, нет, нет, – повторяю я и тру ладонями лицо до жжения. – Что ты с ним сделал?!
– Я? – удивляется мальчик. – Неужели ты не помнишь? Ведь на твоих пальцах грязь.
Вспышка. Со скалы соскальзывают руки. Песок слишком ненадежный. Одна половина меня неизбежно тянется на дно бушующей реки.
Кеду перехватывают цепкие пальцы. Пальцы, холод которых я могу ощутить даже сквозь ткань.
– Пожалуйста! – на щеках Шпац горят слезы. – Пожалуйста, не отпускай, только не бросай меня!
Я дергаю ногой. Оно кричит.
– Лейтль!
Трясется нога. Его пальцы выпускают подошву. С истошным воплем оно срывается и падает.
Я выползаю наружу. В грудь врезается край скалы. Переворачиваюсь. Лицо окропляет мелкий дождик.
– Оно упало само, – шепчу я еле шевелящимися губами. – Это шок. Банальный инстинкт самосохранения. Оно весило больше. И могло потянуть меня за собой...
– Теперь припоминаешь? – врывается подлый голосок мальчика.
– Нет, – говорю я и стискиваю кулак.
Он хихикает.
– За все надо платить.
Я оборачиваюсь по сторонам. В Мертвом Лесу снова слишком шумно. Слишком шумно. Долбит музыка. Переругиваются совы. Где-то трещат ветки, по ним прыгают ночные странники. Шелест крыльев. Уханье, вой.
Руки сжимают виски.
Шепот. Это все, чтобы заглушить шепот. Чтобы его не было слышно, чтобы я не догадалось, что это все...
– Не реально.
– Что? – переспрашивает мальчик.
– Это все не реально, – повторяю я и поднимаюсь. – Это просто в моей голове. Это Многоголосый. Многоголосый забрал мое тело! – из меня вырывается нервный смех. – Он использует мое тело, он запер меня в моей же голове! Мне надо все исправить.
Я оборачиваюсь на место, где лежало тело. Теперь там даже трава не смята.
– Мне нужно вернуть себе контроль назад, нужно выгнать его из разума.
– И как ты собираешься это делать? – пренебрежительно уточняет мальчик.
Хватаю его за грудки и отрываю от земли.
– Я иду туда, откуда все началось, – с жаром говорю я ему прямо в лицо.
Пальцы врезаются в мокрую скалу. Я ползу очень медленно, боязливо подтягивая ноги. Периодически мне требуется время передохнуть. Но я знаю, что безопасная почва уже совсем рядом. Как и растущая луна, будь она проклята.
– Отойди!
Ненависть отпихивает Шпац рукой. С разбегу она взлетает по лестнице и упирается в крышку табуреткой. Крышка даже не шелохнулась.
– Ну как? – без капли ехидства в голосе, даже с волнением, спрашивает Шпац снизу, заранее зная ответ.
Ненависть яростно кидает табуретку о пол. Та брякается и падает в кучу прочих предметов. Среди них лежит лом, пара разбившихся от бессильной злости банок, оторванный от стены стеллаж, ржавая отвертка и не слишком крепкие ящики.
Ненависть устало сползает на ступеньку. Обхватывает голову руками.
Шпац отворачивается.
Вдруг девушка поднимает взгляд. Она еще раз пробегается глазами по полкам, их наполнению, оборачивается на крышку люка. Затем ловит в фокус зеленое свечение на золотистых волосах.
– Шпац?
– Да?
– У тебя ведь тут хранятся семена, верно?
– Разумеется. На черный день, когда вдруг не останется ни еды, ни соседского милосердия.
– Не думаешь ли ты, что мы в положении, чтобы их распаковать?
На освещенном зеленым светом лице растягивается предвкушающая улыбка.
Они перевернули упавший стеллаж, разгребли и убрали в сторону мешающие вещи. Ненависть подсадила Шпац, и оно достало с верхней полки несколько картонных коробок. Сидя на полу, поджав ноги, под тусклым светом, щурясь в темноте, они распаковывали пачки, разглядывая названия или картинки.
– Что тут у тебя самое мощное? – задумчиво спрашивает Ненависть, переворачивая «Яблоню колоновидную».
– Только не надо слишком мощное, – Шпац раскладывает перед собой деревья в отдельной от цветов и кустов колоде, словно тасуя карты. – Если оно выйдет из-под контроля, то застрять в ограниченном пространстве с мощным деревом, закрывшим нам единственный выход, – последнее, чего я желало от этой жизни.
– Ты же его контролируешь, – непонимающе произносит Ненависть.
– Не совсем я. Вот та фиговина всем занимается, – Шпац указывает большим пальцем на прислоненный в углу посох.
Ненависть с досадой хмыкает.
Они разгребают залежи цветных пакетиков еще несколько минут, пока девушка не швыряет в Шпац зеленый с надписью «Пихта».
– Попробуем?
Шпац нетерпеливо мерит подвал шагами, растирая ладони. Десять широких шагов, разворот на пятке. Посох приглушенно жужжит в углу, вокруг него бьются черные крылышки ночниц. Ненависть неподвижно сидит, привалившись к стене и нервно обкусывая ноготь большого пальца. Семена рассыпаны полукругом на полу, и Шпац перешагивает через них каждый раз.
Наконец оно замирает. Делает глубокий вдох. Разбегается, шустро схватывает посох, переворачивает его рукоятью вверх. Зеленый луч ударяет в полумесяц на половицах. Семена засвечиваются. Пыль плавно поднимается, а вместе с ней от пола отрываются пакетики и коробки, и все застывает в тихом жужжании, исходящем от зеленого камня, словно в янтаре. Медленно взлетают волосы, Шпац отгоняет их от лица. Секунда замирания сменяется взрывом. Из-под ног вырывается изящный ствол, заполняя душистыми ветвями помещение. Запах хвои ударяет в воздух, поднимается над головами, останавливается под потолком, чтобы затем мгновенно обрушиться градом, наполнить собой пространство, каждую бутылку и банку, легкие и носы. Верхушка пихты упирается в крышку люка. Шпац укрепляет позу, переставив ноги и сжав покрепче шершавую рукоять. На лбу выступают капли пота. Оно чувствует, как они ползут к бровям, но не смеет отнять рук. Живое дерево упорствует. Мертвое снаружи даже не шелохнулось. Из-за препятствий пихта начинает расти вширь, и корни вздуваются из-под половиц жирными червями. Ненависть отползает в угол. Ее тут же прижимает низкая толстая ветвь. Девушка отталкивается ладонями, чтобы не позволить дереву притеснить себя сильнее.
– Эй, Шпац?
Существо не отвечает. Оно хмурится, не отрывая взгляда от потолка. Посох освещает комнату, мерцая ярче, чем когда-либо. Сандалии упираются в пол и потихоньку начинают съезжать. Кора пузырится и каменеет.
– Шпац!
– Еще немного, – сквозь зубы говорит оно.
Крышка люка напрягается. Через силу выгибается центральная доска. В образовавшуюся щель ссыпается сухая земля вперемешку с трупами травы.
Ненависть поперек живота опутывает ветка.
– Мать твою, мы тут сдохнем! – сдавленно кричит она, носом ботинка пиная кору.
– Еще. Пару. Секунд.
Шпац сосредоточенно смотрит в крышку, словно его суровый взгляд оказывает влияние ничуть не меньшее, чем силы. Звучит скрип дерева. Крылышки панически бьются где-то возле уха. Волосы поднялись над головой. В воздухе плавают бутылки. Зеленые глаза в отсвете посоха загораются ярким пламенем. Треск. Сандалии съезжают. С потолка сыпется песок. Еще мгновение. И крышку люка срывает мощным деревом, что взвивается в воздух, как только оказывается на свободе. Шпац еле удерживает посох в руках от неожиданности. Пихта проломала дыру в крышке люка, и обломанные края освещает зеленое мерцание.
Шпац тяжело дышит и утирает лоб запястьем. Яркий свет гаснет. Дерево останавливается. В воздухе повисают и падают предметы. Ненависть закрывает голову руками. Шпац только сейчас ее замечает.
– Ой, черт, прости, пожалуйста! – горячо тараторит оно на бегу. Маленькие руки изо всех сил хватаются за древесину. Шпац разгибает корни, щелкает пальцами.
– В порядке. Я в порядке, – тихо отвечает Ненависть, вылезая. – Видимо, теперь мы свободны.
Они карабкаются вверх, опираясь на стены и извивы дерева. Шпац разламывает доски и высовывается первым. Зеленые глаза округляются от удивления. Следом показывается Ненависть. Они так и застревают вместе, не решаясь вылезти.
Под порывами холодного ветра на земле неподвижно лежат Лейтль и Сотч. Их волосы подобно листьям тихонько шевелятся на ветру.
Шпац перехватывает посох.
– Надо им помочь.
– Мы не знаем, внутри кого оно, – Ненависть берет его за плечо.
Шпац изворачивается и вылезает.
– Да мне плевать!
Оно несется прямо к Лейтль. Ненависть выругивается и вылезает следом.
Внезапно темноволосая голова дергается. Шпац замедляет шаги.
Руки ползут по земле к телу. Медленно и отрешенно ладони упираются в почву. Оно делает толчок и поднимает себя над землей так, словно прикладывает для этого огромные усилия. Лица не видно: оно обращено вниз. Даже лоб скрыт под волосами.
Лейтль делает глубокий вдох и глубокий выдох, сквозь который отчетливо слышится свист.
– Ты в порядке? – неуверенно уточняет Шпац. Запах исходит какой-то не тот. Непривычный.
Черные глаза резко поднимаются. Этот холодный взгляд вызывает мурашки. Все тело встает в полный рост, неуклюже пошатываясь, словно никак не свыкнется со своей массой. Белые зубки скалятся в неестественно растянутых губах. Оно поднимает перед собой исцарапанные грязные руки. Шевелит пальцами. И глядит на них с ненормальным воодушевлением.
Шпац роняет посох.
– Черт, – шепчет Ненависть, опустив ладонь на лоб.
Многоголосый переводит взгляд на них. Ветер взлетает за его спиной. Развевается рубашка. Волосы Лейтль мотаются по воздуху, то закрывая, то открывая его азартно горящие глаза.
– Как же мне повезло, друзья! – знакомый голос вырывается у него изо рта, но интонация чужая. Как будто исполненная мимо нот песня. – Какой же глупой в итоге оказалась ваша борьба!
Оно рассмеялось. Ненависть стиснула кулаки. Шпац стояло как вкопанное.
– Поверить только, – его пальцы снова поднеслись к глазам и пошевелились. Лицо изображало истинный восторг. – Так просто. Оно само бросилось мне в руки!
Ненависть не двигается. Взгляд ее направлен в сторону Шпац. Она все ждет, что существо что-нибудь сделает. Схватит посох в последний миг или собьет Лейтль с ног. Хоть что-нибудь.
– А теперь уж извините, – Многоголосый мгновенно серьезнеет. – Но мне нужно насладиться триумфом.
На поле опускается плотная дымка тумана. Он за секунду заволакивает землю, надежно спрятав в себе каждое существо, бережно прикрыв его от чужих глаз и оставив лишь с теми, кто уже вхож в ограниченный круг присутствующих. Сотч с посохом скрылись где-то под ногами. Небо заволокло, и свет померк. Расческа леса вдалеке спряталась, словно кто-то потянул поземную веревку и утащил все к себе. Оставив на поверхности лишь мутную линзу тумана.
Тело Лейтль завело руки за спину. В точности так же, как это делала Сотч. Оно уверенно двинулось сквозь туман, оставив два взгляда позади.
– А ну стой, – металлически тяжелым голосом произносит Ненависть.
Лейтль замирает. Оно поворачивает голову.
Рывком перехватывает дыхание. Девушка хватается руками за горло.
– Да? – спрашивает оно спокойно. – Ты чего-то хочешь?
Ненависть падает на колени. Из глотки вырываются только сдавленные звуки. Злые глаза сверлят две черные бездны. Ей отсюда видно, что во взгляде Лейтль погас свет. И это его очень выдает.
– Шпац... – сдавленно зовет она.
Хмурый изгиб бровки сжимает ей легкие изнутри.
Светловолосое существо стоит к ним спиной и не смеет шелохнуться.
– Помоги ему...
– Глупое дитя, – качает головой Лейтль после паузы. – Разве оно может сделать что-то против своего...
Дикий вопль взлетает над полем. Он распугивает пролетающих в воздухе птиц, разгоняет туман. Тонкие ноги несут Шпац так быстро, как никогда еще не несли. Оно с яростью летит прямо на темноволосую фигуру. И на щеках его горят высохшие слезы.
– Шпац, это я! – радостно кричу я, очнувшись. Но сразу же понимаю, к чему все идет.
Жесткий кулак больно врезается промеж глаз. Меня отбрасывает назад. Я валюсь на землю и хватаюсь руками за переносицу.
Шпац испуганно закрывает ладошками рот.
– Извини! – слишком громко кричит оно и опускаясь рядом со мной на колени. – Черт, прости, ты просто было этим... Неважно, ты здесь! Как тебе удалось?!
Я смеюсь, ведь его холодные пальцы бегло ощупывают мое лицо. Оно словно не верит, что я настоящее.
– Ну хватит! Теперь все хорошо!
– Прости, – еще раз повторяет оно, на сей раз приходя в себя. Шпац улыбается и оттирает щеки ладонями. – И все же, как у тебя вышло?
Я смотрю в его зеленые глаза в предрассветной рассеивающейся тьме. Смотрю и прокручиваю в голове все то, что этим глазам знать вовсе не нужно. Все то, что уже оказалось за плечами. Все, что я сохраню в себе до следующей жизни.
Ненависть высовывается из-за его плеча тоже послушать. Она кривовато мне улыбается. Я улыбаюсь ей.
– Просто, видимо, в моей голове нам обоим тесновато, – тихо отвечаю я. – Пришлось его прогнать.
– Но как? – не унимается оно. – Ты же буквально впустило по собственному согласию одну из сильнейших в убеждениях бестелесных хищных сущностей! И это я так говорю не потому, что просто других не встречало. Как у тебя получилось так легко его подавить в собственном теле?!
– Шпац, – останавливает его Ненависть.
– Я просто выбралось, – отвечаю я и стискиваю его руку. – Просто выбралось.
– О, ты не просто выбралось, поверь мне! – восторженно продолжает оно. – Ты представляешь вообще, что ты сделало? Нет? Есть у тебя идея, не закралась ли мысля? Так вот я тебе объясню. Эта хреновина на радостях полностью переместила свой пункт управления в твое хлипкое тело без способностей. А ты взяло и прогнало его по собственному стойкому желанию, противиться которому оно не имеет права. Мое ты осознанное! Ты понимаешь, что он не вернется в ближайшие двадцать снежных циклов?
– То есть нам больше не нужно его истреблять? – спрашиваю я.
– Я могу отдать тебе все свои зубы!
– Фу! Зачем?!
– Укрепление позиций, дорогое мое, укрепление позиций, – авторитетно отвечает Шпац, поднявшись. Оно поднимает и меня. И уже тише произносит:
– Давай. Идем домой, герой.
Я оглядываюсь по сторонам. Поле поглотил туман. Не видно даже наших собственных ног.
– А как же Сотч? И твой посох?
Оно отмахивается.
– Сотч в состоянии найти дорогу домой. Да и больно кому-то нужна эта коряга. А если и нужна, ты поможешь мне внести капельку правосудия в деревенскую криминальную жизнь. Так ведь? – подмигивает Шпац.
Я успокаиваюсь. Поднимаю глаза на небо, где затевается апельсиновая корочка рассвета. Хоть какой-то я смогу застать.
Мы все втроем идем, рассекая туман. Ненависть немного отстает и все время потирает шею, будто проверяет что-то. Но я не буду спрашивать. Мне не нужно знать, где Многоголосый заставил побывать ее. Не нужно знать, в какие кошмары ее окунал собственный разум. Мы оба выбрались из наших колодцев. И мне хорошо просто оттого, что я это знаю.
Уползали метры и метры земли под ногами, из-за леса уже показался краешек восходящего солнца. Большого, круглого и липкого, никак не отлипающего от ворсистых верхушек деревьев. Когда мы были уже совсем близко, мне показалось, что в лесу что-то мелькнуло. Я обернулось. Там, совсем незаметно и сливаясь с деревьями, сидело маленькое длинноухое существо. Его глаза мерцали в предрассветной полутьме. Я кивнуло ему. А оно, словно это заметив, мигнуло одним из горящих глаз и отпрыгнуло, растворившись в лесном мраке. Больше никто его не заметил.
– Эй, – окликает меня Шпац. – Нам нужно это отпраздновать. Ты, как-никак, победило серьезную злую силу, терроризирующую это место, возможно, на протяжении сотен снежных циклов. Как считаешь?
– Звучит здорово, – с улыбкой отвечаю я. – Только давай завтра.
А на следующее утро у Шпац опять выросла температура. Ненависть притащила термометр из поселка. Когда становилось темно, она расставляла свечи и клялась, что еще один такой день, и она пойдет к деревенским узнавать про электричество. Ненависть немного изменилась. Но я никак не могло понять, в чем именно. Заметило лишь то, что свечи выбешивали ее чуточку больше, чем обычно. Потом она играла нам тихие песни на гитаре, одну за другой, пока нас всех не сморил сон прямо перед рассветом.
Несколько раз я замечало Сотч у окна. Но она так и не решалась постучаться или зайти. Просто уходила.
А со временем растущая луна превратилась в полную.