Перед последним новолунием
Разлипаются веки, и Лейтль с усилием их закрывает. Оно издает какой-то неразборчивый полный недовольства звук, переворачивается на другой бок, прижимает к груди подушку. Под головой привычный и самый любимый пучок травы, в плечо вжался уголок дивана. Хмурые брови как можно сильнее пытаются запечатать глаза темнотой. За окном шелестит дождь. Где-то сквозь сонный туман пробиваются приглушенные знакомые голоса, хихиканье и гудение струн на ветру. Волосы щекочут щеку, и Лейтль сначала пытается их игнорировать, а потом раздраженно и слишком резко стряхивает.
Тело снова проваливается в сон. Там, где-то глубоко, раздаются тихие и наполненные важностью разговоры. Звенят колокольчики, привязанные к ветвям, шуршат листья, которые падают в воду с качающихся лысеющих деревьев и уплывают по течению вдаль, в края за водопадом... Там Лейтль ловит птиц в застекленные витые клетки, размером с чердачное окно. Их надо обязательно поймать до заката, когда алое солнце будет касаться линии горизонта. С рассветом они превратятся в стрекоз, а стрекоз там и так уже слишком много, невозможно отбиться...
– Да ну, фигня, я не верю, – сквозь смущенную улыбку отнекивается голос Ненависти.
– Неверующих убережет рассвет, – отвечает Шпац, но тут же настороженно переходит на шепот. – Ты давай это, мне дите не буди. И так оно невесть чем ночами занимается, пускай хоть когда-нибудь спит.
Серые капли шагают за окном.
Все невидимые связи обрываются, и под Лейтль неизбежно закрывается проход в тот мир. Оно лежит с открытыми глазами, неподвижно глядя в щель под диваном, и старается не улыбаться, чтобы не выдать, что все слышит. Из-под дивана в ответ на него смотрят два скомканных носка, увядшие цветы, неопознанная лужа, стаканчик, чайный пакетик и побелевший амулет. Все это – заброшенная свалка вокруг пустынных холмов угрюмого ландшафта комков пыли вперемешку с перекати-поле из спутанных волос трех разных оттенков. Что-то щекочет в носу. Лейтль не удерживается.
– О, проснись и пой! – обрадованно отзывается Шпац на громкий чих. Приходится сесть и облокотиться на неудобный диван.
– Привет... – отвечает Лейтль, шмыгая.
– Или, если тебе так того хочется, я могу спеть! – продолжает Шпац. – В прямой зависимости от того, что вернет тебя к жизни эффективнее. Но как только захочешь спеть именно ты, мы будем слушать с овациями и аплодисментами наготове, что вот уже сейчас колют наши изголодавшиеся по истинным талантам ладони.
Лейтль встает на ноги, притягивает уголки одеяла руками и, позевывая и пошатываясь, пробирается на кухню.
– Мы будем ждать! – кричит ему вдогонку Шпац, вытянувшись так, что чуть не заваливается на бок.
Возвращается Лейтль с единственной оставшейся чистой кружкой и со стуком падает на пол. Темные капли окропляют обивку дивана и пробивающуюся траву. Лейтль поджимает ноги. Глоток кофе, кажется, делает его только более сонным, а угольки глаз лениво и безучастно водят по полу.
Шпац тонет в черной безразмерной футболке Ненависти с какой-то крупной надписью, буквы которой спрятаны в складках. В руках у него карты, волосы на голове убраны в лохматый большой пучок.
Ненависть сутуло сидит в обнимку с гитарой, протянув ноги в полосатых красно-черных гольфах. Один из них приспущен, а из-под полос выглядывает до крови расчесанное место, небрежно смазанное йодом. На лбу под волосами – повязка из хлипкого бинта, выше коротких шорт чей-то незнакомый свитер. За ухом мятая сигарета, в двух местах склеенная тонким пластырем. Ненависть с задумчивой надеждой неотрывно смотрит Шпац в руки и скребет подбородок.
Вокруг них тарелки с присохшими ко дну крошками, шкурками цитрусов, огрызками и косточками, а еще вилки, чайные ложечки, все чашки и стаканы кухни. Огарки свечей, два венка Шпац, игральные кости. Рядом лежит деревянная доска в клеточку, на которой возвышается крепость из фигурок. Две пустые бутылки, одна точно не из-под воды.
– Еще раз? – с ехидным прищуром уточняет Шпац.
– Ну-у-у, дава-а-ай... – неуверенно протягивает Ненависть. Она изо всех старается делать вид, что ей неинтересно.
Ухмылка «я так и знало» материализуется на довольной мордочке Шпац. Руки шустро обращаются с картами. Лейтль даже в себя приходит от этих ловких махинаций. Отставляет чашку рядом на пол и трет мутные спросонья глаза.
– О, вижу, вижу, как ты сдружишься с врагом своим, – забвенно зажмурившись, вещает Шпац. – Да упокоится топор войны на испещренном кровавыми следами поле. Там вся земля в пунцовых отпечатках птичьих лапок...
– Да ладно тебе, – фыркает Ненависть сквозь улыбку. – Ты не можешь просто говорить вот такое.
– Ошибаешься, могу, – уверяет Шпац и трясет колодой. – Все в дланях моих, все здесь.
На настенном календаре явственно отмечена пятница.
– А почему вы дома-то сидите? – удивляется Лейтль. – Рабочий день...
– Я так полагаю, – Шпац легким движением вытаскивает карту из середины колоды и кладет ее перед собой. – Сегодня следует не выходить из дома.
– Опять Дух Мертвого Праздника, что ли?
– Не-а. Ну что, перевернем?
– Да кто ж тебя остановит, – ухмыляется Ненависть.
Вдруг сквозь шелест дождя над крышей звучит протяжный вой. Земля сотрясается. Ненависть не глядя рукой придерживает пирамиду из фигурок на доске, Шпац ловит сползающую тарелку. Еще четыре удара, и вой удаляется куда-то в сторону леса.
– Да, а вот и причина, – отмечает Шпац.
– Сегодня ходят Переходящие, – разъясняет Ненависть, удосужившись к Лейтль все-таки повернуться.
Округляются глаза. Оно подрывается и бегом летит к лестнице. Кружка опрокидывается.
– Эй, подожди! – кричит вдогонку Ненависть.
– Да пусть бежит. Ему надо самому посмотреть, незабываемый первый опыт.
Стуком по ступеням оно взмывает на второй этаж. Рука цепляется за перила, разворот. В ребрах стучит сердце ударами ускоренных часов. Ручка окна, дверца на крышу. Лейтль высовывается, но не рискует вылезать. Холодный дождь успокаивает растрепанные волосы.
В сером небе, проливающемся на землю, блестит мокрая кожа гигантов. На тонких длинных ногах покачиваются их мощные тела. Они воют, запрокинув головы к облакам, громадные и переливающиеся радужными узорами в прозрачных пятнах на темно-синих телах. Их бесконечная цепь тянется далеко за горизонт, где они становятся все меньше, пока совсем не исчезают.
Лейтль задирает голову, щурясь, чтобы в глаза не попали капли дождя. Над домом высятся, убегая в небо, ноги. Вой сотрясает воздух. Они медленно передвигаются, проносясь совсем близко, так, что можно рассмотреть на них мох и трещины между пластинами.
Шпац трогает его за плечо и вручает кружку. Ненависть вылезает в окно, садится на карнизе.
– Что это за существа? – затаив дыхание, спрашивает Лейтль.
– Поздравляю, ты первое, кто их «штуками» не обозвало, – смеется Ненависть.
– Переходящие, – отвечает Шпац, тоже любуясь на небо. – Безобидные ребята, хоть и гигантские. У них такая штука как миграция перед каждым последним новолунием сезона дождей. Никто на самом деле не ведает, откуда они идут и куда, и мы так и не выяснили, где они обитают. Но зато они возвращаются в сезон тепла, обновленные, белые и пушистые, это намного красивее. Хотя некоторые предпочитают их мрачную дождевую версию.
Шпац тоже вылезает в окно, и Лейтль молча следует за ним прямо с кружкой в руках. Они стоят рядом с сидящей Ненавистью, и все втроем смотрят, как темные столбы падают и взмывают над землей.
– Они поют, – через некоторое время говорит девушка. – Слышишь? По-китовьи. Это такие животные, которые обитают под водой, там, где она соленая и ее много. Люди в деревне считают, что перед новолунием киты превращаются в Переходящих. И уходят по земле, чтобы добраться до следующего места с соленой водой. А потом они возвращаются домой.
Лейтль кивает. И они стоят так еще очень долго. Капли разбавляют кофе, волосы намокают и тяжелеют. Шпац склоняет голову ему на плечо. И в мире на миг нет ничего более важного, чем стоять под дождем, слушая, как низкими голосами поют тяжелые Переходящие.
Они сушатся в гостиной, накинув полотенца на плечи. Им лень убирать одеяла, но с посудой Лейтль усердно пытается разобраться, балансируя между раскиданных вещей с горами тарелок в руках. Мыть оно это не собирается.
– А ты хотя бы спрашивало разрешения это носить? – уточняет Лейтль у Шпац, которое переместилось на диван и висит теперь вниз головой, ногами зацепившись за спинку. Карты по-прежнему у него в руках. Алая надпись на груди гласит «Кровный враг».
– Вещи должны находиться в общем пользовании, – авторитетно заявляет Шпац, подняв указательный палец. Или, в его положении, все-таки опустив. – И тогда все будут счастливы нашим соседством.
– Да ладно, – дергает бровями Лейтль. – Ты просто знаешь, что твои вещи никто не хочет носить.
Шпац молча глядит на него поверх карт.
– Постирать? – вздыхает Лейтль.
– Постирай, – жалобно просит оно.
Лейтль молча удаляется в сторону кухни с посудой.
– Спасибо тебе большущее, я никогда не забуду твоей щедрости, ни один мой знакомый не сможет пройти мимо, не заметив моего счастья, и я буду вечно тебе благодарно! – щебечет Шпац.
Ненависть выходит с тарелкой, пожевывая рисовую кашу.
– Надо съесть рис, а то срок годности был тридцать снежных циклов, а сегодня последний день.
Шпац снова прячется за картами.
Ненависть задумчиво вытаскивает изо рта длинный светлый волос и стряхивает его на пол.
Внезапный стук в дверь заставляет всех замереть. Лейтль выглядывает из кухонного проема.
– Это еще кто? – беспокоится оно.
– О, они наконец-то пришли по наши души! – восклицает Шпац через несколько напряженных секунд, роняя себя на пол. Оно подскакивает, собирает карты в колоду.
– Эй, эй, кто пришел по наши души? – боязливо переспрашивает Лейтль.
На полпути мешковатая футболка разворачивается. «Кровный враг» алеет сквозь складки.
– О, да так. Чистильщики. Они ходят по домам перед новолунием, чтобы избавлять мир от всех не вписывающихся в общепринятые нормы созданий, чье существование уже настолько невероятно, что даже недопустимо. Они носят деревянные маски с застывшей гримасой радости, потому что никогда ее не испытывали. А на лице у них один лишь рот с сотнями острых винтообразных клыков, чтобы прогрызть путь в твой мозг сквозь череп, – Шпац демонстративно оголяет зубы. – Чистильщик впивается в затылок и выпивает тебя изнутри, целиком, пока не останется одна лишь сухая скукоженная оболочка. Лишь они одни не боятся пасть мучительной смертью от лапы Переходящего. А я все ждало, когда же они придут...
Лейтль расслабленно меняется в лице, его испуг вытесняет снисходительная улыбка. Оно приваливается к стене возле поглощающей рис Ненависти и скрещивает руки на груди.
– Ты наверняка давно от них скрываешься.
– О, нет, нет, нет, они тут вовсе не по мою душу, дорогое. Целый сезон проходить без способностей духа, да еще и с умением читать в голове, не говоря уже о таких ваших высоких качествах, как нравственность, совершенная чистая аномалия!
Лейтль усмехается и подается вперед с вызовом.
– Верно, ведь так обычно за считанные секунды найти свое предназначение, ни разу в нем не усомниться, да еще и считаться одним из самых могущественных духов общества. Они могут подумать, что ты нехилая такая угроза для обыкновенных нас. А волосы ты собираешь, чтобы им проще было вгрызаться, да?
Шпац тоже шагает навстречу.
– Так это моя единственная особенность, у тебя же таких целая тройка, каково это считать секунды до собственной смерти?
Шпац вдруг испуганно перестает улыбаться, но Лейтль продолжает:
– У меня хотя бы есть приземленные причины. Я вполне себе часть толпы. Не такая уж и яркая персона, уверено, ты заметнее.
– Ну, конечно! Тогда чего они так долго не могли отыскать меня? Уже много времени прошло...
Лейтль пожимает плечами.
– Отлично скрываешься. Мы ведь не все знаем о твоем туманном насыщенном прошлом...
Шпац раскрывает рот, но его прерывает повторный настойчивый стук в дверь.
Оно вздыхает, последний раз оглядывается на довольные черные глаза, и разворачивается, оставляя Лейтль праздновать победу в середине комнаты.
– Эй, никого нельзя пускать в этот день! – кричит Ненависть с набитым ртом.
– Да ладно, как будто если я этого не сделаю, то не сделает и наш многоуважаемый, социальный и игнорирующий правила сожитель. Надо откликаться на зовы заблудших душ.
Шаги мерят заросший коридор под шум дождя. Шпац коротко выдыхает, кладет пальцы на крашеное дерево. Раскрывает калитку.
С прилипших ко лбу волос бежит вода на воротник. От холода покраснели щеки. По ту сторону стоит промокший насквозь Верьем.
– Знакомое лицо, – у Шпац опускается рука. Оно говорит, чтобы хоть чем-то заполнить повисшую напряженную паузу.
Лейтль и Ненависть за спиной застыли, неотрывно глядя на дверь и затаив дыхание.
Верьем молчит. Шпац сторонится, впуская его, но тот неподвижно стоит, где стоял. У него в руках громоздятся три банки молока, на бирках нарисован взрослый безрогий олень. Левое запястье крепко перебинтовано.
– Могу я... – Верьем откашливается. – Могу я воспользоваться вашим холодильником, чтобы сохранить это в холоде?
Шпац не отвечает. То ли прослушало, то ли задумалось. Его взгляд скользит по свежему, но промокшему бинту на руке.
Ненависть машинально закусывает костяшку указательного пальца. У Лейтль возникает мысль, что прямо сейчас оно может кожей чувствовать, как, несмотря на сквозняк из открытой двери, накаляется воздух.
– Какие муки, – наконец выдает Шпац. Лейтль с Ненавистью болезненно съеживаются. – Не мог что ли себе щенка завести?
Где-то рядом ступает массивная нога Переходящего. Дождь слизывает лесные звуки. На ветру ерошится трава между половицами. Верьем поднимает бровь.
– Чтобы мне пришлось собственноручно доить собаку?
Тяжелая пауза падает с потолка и повисает, не долетев до пола. Лейтль делает неосторожный шаг назад, но тут же останавливается.
Верьем молча смотрит на Шпац из-за двери, Шпац молча смотрит на Верьема из дома.
Спустя короткий миг он не может удержать смех, и они вместе прыскают. Лейтль с Ненавистью облегченно выдыхают.
Мокрый ботинок без шнурков ступает за дверь. Она хлопает и закрывается с коротким щелчком. На полу остаются следы из лужиц.
Банки размещаются в холодильнике у стенки, и Верьем очень долго колдует с расположением других сваленных в чудом держащуюся кучу продуктов, не замечая, как все остальные пристально за ним следят с разных дистанций. Хлопает крышка.
– Может, чаю? – предлагает Шпац, сидящее на тумбочке.
– Да, было бы неплохо.
– Ну так возьми и налей...
– Шпац! – негодует Лейтль из дверного проема. – Я налью.
– Да ладно-ладно, – существо спрыгивает на пол и тянется к шкафчику. – Я шучу, сейчас. Рису не хочешь? Отменный рис, прямо божеский вкус...
– «Божественный», – со смешливой улыбкой поправляет Ненависть себе под нос.
Лейтль недоверчиво отходит от двери. Девушка улыбается чему-то своему, подергивая басовую струну на гитаре.
Под крышей шумит ветер, о карнизы бьется дождь. За окном темно вне времени, вдали лес сотрясают Переходящие. Насекомые уже давно закоченели в состоянии забвения, и без них дом стал куда более пустым, как будто вобрал всю энергию копошения, все полеты и беззвучный топот лапок в себя, усыпил и остановил, как стрелки на часах, до следующего сезона.
– Ненависть? – осторожно зовет Лейтль.
– Вот тебе не кажется, – вдруг задумчиво спрашивает она, – что у нас всех недосказанной части общения куда больше, чем гласной? Все эти наши домыслы и личные выводы, которые мы проделываем буквально каждое мгновение. Мы ведь ко всем так и относимся, как привыкли. На основе того, что у нас в голове. Это как односторонняя телепатия, где из разговора лишь обрывки чужих монологов.
– Наверное, – с искренним внезапным осознанием отвечает Лейтль и опускается на пол рядом.
– Никогда что-то не понимала его... – бормочет Ненависть. – Вообще никогда...
Пальцы машинально дотрагиваются до сигареты за ухом, но сразу отдергиваются, как от пламени. Будто Ненависть позволила себе нечто лишнее. Лейтль выдерживает паузу. Оно знает, что здесь нужно помолчать. Оно уже научилось молчать, где необходимо, за эти два лунных цикла. За то время, пока дожидалось подходящего часа ночью, пока лежало с открытыми глазами долгое-долгое время, глядя на неподвижный потолок и чутко вслушиваясь в ночное молчание до момента, когда рядом наконец раздастся еле слышное успокоенное сопение. Тогда оно брало кеды в руки и босиком, на цыпочках, ровно по шагу за десять секунд, пробиралось к заранее этим вечером открытой калитке. Иногда у него получалось находить Ненависть, иногда нет. Иногда она что-то ему даже отвечала, но поначалу лишь быстро уходила, заметив его вдалеке. Когда она отвечала, она не говорила честно. Она очень старалась быть прежней, было слышно, как подчеркнуто повторяются ее использованные раньше слова, Лейтль помнило эти слова по отдельным моментам, и догадывалось, что Ненависть их помнила потому же. Оно не спрашивало о правде. Ему очень хотелось, но оно видело, что ей это лишь навредит, а ему не поможет получить ответ. И оно молчало, кусая губы, в очередной раз слушая, как у нее все хорошо и как она на самом деле просто любит беззвездные ночи.
Порой Ненависть пропадала неделями. Потом она вернулась, и тогда Шпац пропускало часы работы. Оно сидело с вечера за всякой мелочевкой, разгребало вещи, сортировало их, плело венки или ловцы снов, у него постоянно находилось что-то, пока Ненависть ночевала дома и рано вставала, и это что-то всегда занимало целую ночь. Лейтль казалось, что станет лучше, если Ненависть будет хотя бы оставаться дома. Но потом оно поняло, что ошибалось. Она вообще никуда не выходила, вокруг ее запертой комнаты все время сидело померкшее Шпац, и находиться там, рядом с ними, было просто невыносимо.
Но понемногу все наладилось. Или она просто научилась делать вид. Лейтль старалось об этом не думать. Ненависть хотя бы смеялась. Хотя бы рассказывала легенды и играла на гитаре. Хотя бы опять была Ненавистью.
– Я давно хотело спросить кое-что, – говорит Лейтль, чтобы не дать девушке снова уплыть куда-то в свои мысли.
– Конечно, грачонок.
Она улыбается и кладет подбородок на деревянный бок.
– Ты... – под ее темным внимательным взглядом Лейтль опускает глаза и мнет ткань на футболке, – ты говорила, что маскатты символизируют удачу... Это значит, что если их кто-то, допустим, видел, то вселенная посылает ему знак, что он везучий?
Ненависть смеется и откладывает гитару.
– Не-е, маскатты – это вовсе не удача. Это твои приложенные усилия, твоя дорога к поиску себя. Ученый поэтому всех существ растерял. Просто какими-то завистливыми придурками было решено, что примириться с собой не труд, а случайность. Увидеть маскатта надо заслужить.
– Спасибо, – улыбается Лейтль.
– Да не за что, – взъерошивает ему волосы Ненависть. Она тоже улыбается. Но лишь глазами. И Лейтль этого не увидит.
Шпац раскрывает ящики один за другим, стоя на тумбочке. Верьем рядом туманно смотрит в пространство, их головы теперь приблизительно на одном уровне. В ящиках пустота, и даже чуткий нос Шпац ничего не улавливает, когда зачем-то к пустоте принюхивается. Оно устало закрывает дверцы, спрыгивает на пол и с побежденным видом двигается к раковине, перешагнув через вытянутые ноги Верьема. Льется горячая вода, Шпац с шипением отдергивает обожженные пальцы, но ручку крана не двигает. И пока оно проделывает все махинации с чашкой, пока моет ее и протирает полотенцем, ступает обратно к чайнику, Верьем так и стоит задумчивой неподвижной статуей. От камня его отличает лишь редкое моргание, и то почти незаметное.
– Не боишься так надолго своего оленя оставлять? – интересуется Шпац, пока Верьем отхлебывает чай из кружки. Там почти чистый кипяток, но его лицо не меняется.
– Она справится. Я не закрывал дверь, но она привыкла, что меня может не быть рядом, уже не маленькая.
– М-м, – тянет Шпац и запрыгивает на полку. – Не собираешься возвращать ее в естественную среду обитания?
– Зачем? Она ко мне привязалась.
Шпац задумчиво вглядывается в трещинку под полкой и болтает ногой.
– Ну, если ты ее еще несколько лунных циклов подержишь у себя, то она так никогда и не сможет вписаться в оленье общество, понимаешь?
Верьем пожимает плечами и отставляет дымящуюся кружку со стороны бледной коленки.
– А я так и не смог вписаться в людское общество и что-то не припоминаю, чтобы у кого-либо это вызывало столько же волнения.
– Это место тебя изменило, – вдруг говорит Шпац, как будто только догадавшись.
– Изменило?
– Ну да, ты стал каким-то другим. Раньше был неместный, как будто свалился с луны, совершенно чужой. Зажатый немного, еще и такой важный. А теперь ты как бы и есть ты, эта твоя нечеловеческая начинка вылезла наружу, высосав скорлупу, она ей питается. Чудишь, конечно, по-своему, но тебе же здесь удобно. Это видно. Ты на своем месте, да?
– Да, – слабо улыбается Верьем. – Теперь уже точно. Я догадывался, что так и будет, но приятно знать, что моя прошлая версия была права.
Шпац кивает.
– Удобно?
– Жаловаться не приходилось.
– Тебе и некому.
– Ну почему же.
Верьем потягивается и зевает. Шпац долго смотрит на пол перед собой. Барабанит дождь за окном, а в его голове теснятся мысли. Они напоминают шустрые хвостатые кометы, шныряющие туда-сюда, от стенки до стенки, в ограниченном тесном пространстве, где им совсем нет места. Они могут вырваться, стоит только раскрыть рот, но они так давно там поселились, что не носить их с собой повсюду будет уже очень странным явлением. К ним привыкаешь точно так же, как к внезапно появившимся везде лицам, шепоту или сверлящим в висках монотонным смехом голосам. К чему-то такому, чего раньше не было и чего не таилось почти ни в ком из них. И что могло бы казаться слишком большой ценой за один вечер. И Шпац выдыхает, сползая с тумбочки. Оно не выключит всего этого, выпустив лишь одну комету наружу, но усердно делает вид, как будто все так и будет.
– Прости меня, – серьезно говорит оно, глядя прямо в глаза. Пальцы лежат на ободке чашки. Верьем молча ждет продолжения. Шпац вздыхает еще раз.
– Прости меня за мою бесцеремонность. И за то, что с Ненавистью вас туда погнало, как будто вы мне чем-то обязаны (хотя, может быть, так и есть, но не будем об этом). Я ненавижу этого говорить, мне встроенной фиговины с запасом морали лес не оставил в подарок. Тем не менее, извини. Я теряю каждого, и делаю то, чего бы не делало сейчас, будь все наши дурацкие мирки на своих местах, но, несмотря ни на что, вы трескаетесь и просыпаетесь сквозь мои пальцы, до чего я, в свою очередь, слепо. Надо было намного раньше это сказать. И мне жаль.
Верьем молча смотрит в его светлые глаза сверху вниз и терпеливо постукивает пальцами по столешнице. Потом опускает взгляд, прерывая напряженный контакт. Шпац опоминается и придвигает ему кружку. Верьем машинально зажимает ее в руке.
– Ты говоришь это не ради меня, да? – угадывает он спустя пару мгновений.
– Да. Я говорю это не ради тебя, рыжик.
Верьем расслабленно стоит у окна гостиной, что-то на улице высматривая и время от времени попивая чай из присвоенной кружки. Он пьет воробьиными глоточками, долго смакует капли и каждый раз умиротворенно выдыхает, прикрывая веки. Напоминающий вросшую старую сосну, практически неподвижный и лохматый. Лейтль смотрит в седую завесу дождя через его плечо. Пытаясь увидеть там нечто такое, что высматривает Верьем, но различает лишь мимолетные капли, которые разбиваются о землю раньше, чем взглядом можно за них зацепиться. Ненависть нервно барабанит пальцами по гитаре, закончив играть очередную песню. Шпац все еще мурлычет себе под нос этот мотив, оплетая один из разросшихся венков светло-розовой лентой. У него эта песня, сама по себе, без гитары, звучит куда более жутко. Есть в ней что-то монотонно-похоронное. Как завывание ветра в опустевших стенах, одинокий вой в лесу или мелодия старого разбитого, давно негодного музыкального инструмента, отпевающего свою последнюю песню. Тоскливые голоса Переходящих, что сотрясают небо, вторят этой еле слышной мелодии. А нервное постукивание Ненависти задает ритм. И все это гудит в унисон дождю, как странный оркестр, под музыку которого Верьем рассматривает потемневшую действительность сквозь маленькое окошко.
– Он ведь там видит что-то свое, – шепчет Лейтль. – Что-то, чего мы сами не видим. И он вряд ли сможет это передать.
Ненависть поднимает глаза и усмехается.
– Ага, конечно. Видит твой взгляд на своей спине и прекрасную возможность покрасоваться.
– Может быть, – компромиссно говорит Лейтль, обнимает колени и опирается на них подбородком. – Может быть...
Ненависть ловит момент в затаившемся доме. Ловит звуки дождя, Шпац, травы и ветра, верхушек леса вдалеке и гудения струн. Позволяет им пройти через себя. Но все еще не может смотреть в сторону окна. И слушать, как он отпивает свой чай по глоточку. У нее дрожат руки и непроизвольно закрываются глаза. Вмешивается посторонний шум, помехами наполняются уши, голова, глазницы.
– Ну и что в нем такого классного? – презрительно спрашивает она у Лейтль. То склоняет голову и пожимает плечами.
– Не знаю, мне кажется, нет ничего красивее одиночества в толпе.
Оно замолкает и сразу расплывается в удовольствии от того, как неожиданно емко и красиво прозвучала фраза. Как раз то, чего ему не хватало в этой картине авторства собственного восприятия.
– Какое же это одиночество в толпе, когда он от этой самой толпы отрезан... – бурчит в ответ Ненависть.
– Расскажи легенду! – внезапно оживает Шпац. Его партия в монотонном оркестре оканчивается, и, словно она была главной связующей, обрывает всю магию.
Ненависть откидывает мешающую челку и виновато улыбается.
– Давай лучше ты, котенок.
– А котенок умеет? – сомневается Лейтль.
– Котенок еще как умеет, – с уверенностью подтверждает Ненависть.
– Тогда все наше внимание котенку.
Лейтль накрывается помятым одеялом.
– Эй, эй, тебе кто вообще право дал меня так звать?! – возмущается Шпац.
– Что-что? Не звать котенка котенком? – Лейтль строит удивленную гримасу. Ненависть сдерживает смех.
Шпац бегло осматривает пол со скоростью сканера в поисках, чего бы такого зашвырнуть в обнаглевшего соседа. Венок ему жалко.
– Знаешь, – говорит оно, замерев и сложив руки в замок. – Я соседей не душу, но ради тебя сделаю исключение. Так что, пожалуйста. Не зови меня, черт возьми, так!
– Хорошо, – спокойно соглашается Лейтль. Они смотрят друг другу в глаза, Шпац молчит, дожидаясь подлянки с обращением, но ее не следует.
– Чего же желают ваши души? – интересуется Шпац, резво оглядывая всех.
Верьем бесшумной тенью пробирается к ним, подгибает длинные ноги и складывается, напоминая гигантского кузнечика. Вместо усиков у него подрагивают брови над хищным осторожным взглядом.
– Давай классику, – Ненависть зевает, вытягивает руки и заводит их за спину. Ладони опираются о пол, звякают друг о друга тарелки. – Среди нас вроде не осталось впечатлительных.
Шпац хихикает.
У самого маленького человеческого существа в долине были самые обыкновенные способности. Дни свои оно проводило в поле, среди сородичей, собирая колосящиеся травы и вытаскивая из сетей гигантских заплутавших бабочек под жгущим загривки солнечным кругом. Никто не учуял назревающее с каждыми сутками в его груди пламя. И однажды, когда полная луна окрасилась багряными каплями, ночной зов поманил человека за собой, в чащу самого темного леса, где под ногами извивались гадюки, а над головой кричали хищные зубастые птицы. По петляющей тропе человек вышел к поляне. И под преломленными лучами лунного света тысячи роз распускались ковром. Они стелились среди голубой травы, убегали вдаль, к извивам деревьев, оголяя сплошной красный цвет в ночной синеве. В человеческом сообществе были воспрещены срывания роз теми, кому посчастливилось найти Алое Полотно среди темных лесов, считалось, что букет принесет несчастье в жилище, а каждый сорванный бутон отберет у кого-то сердце. Но путник позабыл о сказаниях. Глаза его наполнились цветением роз, светом луны, и без раздумий он сорвал самый ближний бутон, тот, что рос неподалеку от тропы. Человек стыдливо убежал оттуда, а всю дорогу назад ему приходилось оглядываться через плечо.
Много времени утекло с тех пор, как под покровом ночи он выходил на свою охоту. Множество роз томились в вазах и бутылках, чашках, склянках и горшках. Они не увядали, а с каждым днем расцветали все ярче и становились все сочнее. Сородичи осуждали человека. Но ничего не могли поделать, ведь только смелые выходили из укрытий по ночам. Они много ссорились в часы солнечного света, а постепенно совсем перестали видеться с человеком. И вот настал тот день, когда он отправился за своей последней розой. На ветке над поляной сломанных стебельков раскачивалась сова.
– Не знаешь ли ты, что сердца не оживают? – спросила она громким голосом у самого уха.
– Неправда. Они все живы у меня дома, – возразил человек, дотягиваясь до последнего цветка.
– Дело твое.
Взмахнули два крыла-холста, и уханье растворилось высоко в россыпи звезд.
Стебелек надломился. Человек любовался долго, сидя в окружении мертвой опустевшей поляны, а затем спрятал его под рубашкой. Шорох мятой травы нес его к домику. Дрожь в его пальцах чесалась предвкушением. Скрип двери. Он зажег свечу в подсвечнике. И остановился посреди комнаты, так и не шелохнувшись.
Весь его расцветающий дом, все стены, посуда, полы и столы были перемазаны грязной багровой кровью. Его собственные следы на полу выделялись размашистыми отпечатками лап. Пульсирующие сердца там, где были бутоны, кровоточили и бились все медленнее. Они гнили прямо на глазах, покрываясь темными расползающимися пятнами, в которых что-то резво шевелилось. Человек, затаив дыхание, щупал рукой под футболкой, никак не способный обнаружить находку. На пол упала темная капля. Что-то перекатилось в груди. И у ног шлепнулось его черное остановленное сердце...
В повисшей тишине слышится лишь бормотание кипящей воды на кухне. Вспышка молнии возвращает всем сознание. Будто крючком ловит прибившиеся к потолку невесомые сущности, заталкивает их обратно в тела.
Верьем достает листок и делает шустрые заметки. Ненависть внимательно за ним следит, прикрыв половину лица рукой. Лейтль одеревеневшим взглядом упирается в пол. Ему вспышка молнии ничего так и не вернула.
– У вас очень интересные представления о человеческой расе, – первым говорит Верьем в повисшей паузе и щелкает ручкой.
– Смысл был не в этом, – приглушенно звучит ему в ответ голос Ненависти. Колючие нотки тают в ее поднесенной к губам ладони.
– Я... понимаю, – поколебавшись, отвечает Верьем. Его секундная медлительность произошла не столько из-за самой фразы, сколько из-за тона, которого он не ожидал. Но гибкий ум моментально перестроился, поймав нужную информацию. – Просто само отношение и описание ваших героев-людей довольно своеобразное, если учесть, что среди вас подобных жителей довольно много. Это интересно.
– Не без причин, друг мой, не без причин... – протягивает Шпац со вздохом, утомленным годами давящей мудрости.
– Да, мне любопытно знать, каких, – смеется Верьем. – Вы хотя бы какой-то информацией обладаете о людях из других обществ?
Его взгляд скользит по белым волосам, так что Ненависти приходится делать вид, что она все это время неотрывно смотрела на Шпац.
– А, да, городские, конечно! – оживляется оно. – Не люблю этих. Тычут в тебя факелами, как только увидят. Спрашивается, где у них манеры...
– Это было, типа... сто снежных циклов назад... – недоуменно замечает Ненависть.
– Предания не лгут, предания не лгут, – Шпац дотягивается и снисходительно хлопает ладонью по ее плечу. – Они вечны. Вечные истины.
– Может, ты нам расскажешь что-нибудь про людей? – просит Лейтль Верьема из своего угла.
– А что, я вполне могу, – мечтательно отвечает тот с польщенной улыбкой. – Я всегда был за просвещение.
– Или хотя бы почему у нас есть три отдельных общества, которые друг от друга изолированы...
Повисает внезапная пауза. И к Лейтль приковываются три взгляда в неловкой тишине.
– А мо-о-ожет... – Ненависть берет гитару. – Что-нибудь другое?
– Да-а...
– Так замечательно сидели, зачем портить прекрасный дождливый день омрачающими и скучными лекциями о системах в других городах...
– Полностью солидарно...
– Ага, просто великолепный дождливый день...
– Изумительный, я бы сказал.
– Точно.
Удрученный вздох Лейтль теряется в многочисленных словах, которыми они шустро перебрасываются, как готовой взорваться бомбой.
– Раз так не терпится что-нибудь поведать окружающим, рассказал бы легенду, – вдруг в потоке бессмысленных фраз предлагает Шпац.
– Сложность в том, что у меня их нет.
– Ну так придумай.
Верьем удивленно моргает. Шпац коротко улыбается.
– Давай, я тебе даже соизволю помочь, – оно расчищает площадь от тарелок, будто собирается помогать Верьему взлететь. – Начинай с героя. Кто это, если не городской, застрявший в собственных убеждениях и старых обычаях, человек? Решивший однажды вырваться из знакомых до боли в зубах стен?
Верьем долго думает, сосредоточенно глядя в окно и ковыряя пальцем дырку в повязке на запястье. Ухмылка Шпац стягивается все сильнее, пока, заскучав, оно не подается назад и не остается в удобном положении, подперев щеку рукой. Тикает время ударами сердец.
– Олень, – вдруг уверенно выдает Верьем.
Шпац вскидывает руки.
– Ну, само собой, это был бы олень, кто-нибудь удивлен? Потому что вот я ничуть.
У оленей свои законы. Свои устои и нормы. Нестрогие, негласные, но такие, каким следует каждый. Со временем многолетнего копирования поведения сородичей вырабатывается свод таких постулатов, следовать которым считается непрекословным правилом. Олени не говорят, они общаются правилами. Они не карают и не хвалят за успехи. Они ждут подобающего поведения молча и с достоинством. У оленей слишком много обязанностей на ветвистых рогах.
Им нужно контролировать восходы и заходы солнца, хранить всегда зажженный для Путников свет в своих душах, топтать скользких созданий ночи, что выходят за рамки дозволенного. Олени поддерживают порядок в природе, они проводники тепла и красоты. Их цель приносить лишь благородство, чистоту и уравновешивать весы порядка.
Олени могут быть разными. Их задачи отличаются в зависимости от Путников. Путник Путнику рознь – одни верят, что олени символизируют одиночество и уединение, другие, что являются олицетворением богатства и удачи. Однако все Путники сходятся в знании об одном. После жизни олени попадают на темную сторону луны, и продолжают там свое существование.
Однажды молодой олень пришел к своему Путнику. Он был стар и мудр, жил в маленькой хижине в лесу, отдельно от других существ. О нем не было никаких сведений, ведь окружали его лишь звери, а звери по природе своей немы. Вид Путника было сложно определить – он носил длинные одежды в несколько слоев, даже в зной. Его волосы серебрились до пят, а руки вечно прятались в рукавах. Путник мастерил фигурки из горлянок, ободки из ивовых ветвей и каждый день чинил свою разваливающуюся хижину. У него за плечами бурлила длинная наполненная жизнь, но Путник никогда о ней не рассказывал. Ни себе, ни своему оленю.
Да, все звери вокруг него были немы. За исключением зверя, которого Путник наделил способностью говорить одной лишь силой своей уверенности.
– Мне нужно кое о чем тебя попросить, – сознался олень.
Его Путник сквозь стекла очков смотрел на очередную горлянку. Он кивнул в знак готовности слушать. Слушать он любил куда больше, чем сам говорить.
Олень медлил в дверном проеме без сорванной давным-давно с петель двери. В его маленьких рожках уже путались солнечные лучи, как и у всех оленей-проводников света.
– Олени отправляются на луну после смерти, – сказал он. – Я видел десятки оленей, и увижу еще сотню. Они борются, плачут, поют, бегают, возят Путников и насыщаются энергией, чтобы просто попасть на луну. Их суетливость кажется мне бессмысленной. Я видел олениху, ценой своей жизни защитившую оленят от нападения хищника. Я видел оленя, что носил на рогах застрявшую голову покойного сородича. Я видел олененка, свалившегося в бурное течение реки, как только он смог встать на ноги. Я видел столько всего важного. А мысль о луне превращает мою память в набор бессмысленных выдуманных отрывков. И я знаю, как это исправить. Я не хочу, чтобы ты верил, что в конце я очнусь на темной стороне луны.
У старого Путника опустились руки. Он поднял свой теплый оранжевый взгляд на оленя.
– Ты хочешь перестать жить? – серьезно уточнил он.
– Нет, – ответил олень. – Я проживу долгую жизнь. Она будет полна впечатлений, мест, запахов, вкусов и звуков. В ней будет столько всего. Но я не хочу, чтобы она потеряла свой смысл.
– Хорошо, – сказал Путник. – Но тогда ты потеряешь и голос.
Олень не ответил. Он уже давно принял решение.
Верьем прервался, чтобы смочить горло остывшим чаем. Молчание затянулось. И когда все догадались, что продолжения не последует, он произнес, подняв глаза на Лейтль с Ненавистью:
– Я прямо сейчас это выдумал. А теперь, если мы будем соблюдать правила, ваша очередь.
Где-то далеко отсюда есть одно удивительное место. Оно лежит на точке прямо под солнцем, там, где его диск сгорает на каждом закате. Там нет существ и поселений. Только несколько вбитых в землю шестов на вершине холма среди голубых древних елей. Они были там с начала времен, а может, даже до времени. Шесты не растут и не меняются, у них есть корни, как у деревьев, которые уходят глубоко в почву, но нет ветвей кроме одной. Всего их тридцать пять, и на каждом висит по золоченной клетке, между прутьев которой вставлены стекла. Вечерние блики играют на них, и, если бы кто-то мог находиться на холме, на закате он бы ослеп. В каждой клетке заключена птица. Многие из них не знают, что они в клетках. Многие из них считают, что на клетках заканчиваются тот мир, который им нужен. Некоторые научились поворачивать стекла, чтобы ночью протискиваться сквозь стенки в лес. Но к рассвету они все равно возвращаются. Для птиц нет ничего важнее их собственных клеток. И они верят в это, хотя даже не знают, почему...
Среди всех них была одна ворона. Неприметная и совсем маленькая по сравнению с ее сородичами. Ее серые перья никогда не привлекали внимания. И даже отсутствие крыльев почему-то не волновало других птиц. Прутья клетки были искажены изначально, с самого первого мгновения, как ворона в ней появилась. С каждым днем ее роста кривые стенки сдавливали и без того израненные бока все сильнее. Ее клюв скрипел по стеклу. Скрипел и скрипел, пока однажды из-под него не вылезла крошечная трещина. И так, ночь за ночью, она все сильнее расползалась, то ли от боли вороны, то ли сама собой. И когда птица наконец очутилась снаружи, ей стало ясно, что просто так уйти она не сможет. Перед ее клювом высились еще тридцать четыре клетки. С самыми разными обитателями внутри.
Если ночью, когда вам не спится, закрыть глаза и очень-очень прислушаться к тишине, то, говорят, что можно услышать, как растет оно. Древо Сущего.
Вряд ли кто-то, кто не знает о нем, отличил бы его от других деревьев. Однако Древо Сущего вовсе не обычное растение. Корни его оплетают весь земной шар, а в нескольких особенных местах прорастают связанные с Древом Сущего стебли. Никто точно не знает, сколько их, ведь никто пока не жил достаточно долго, чтобы успеть отыскать каждый. Но принято верить, что таких происходящих от Древа деревьев всего четырнадцать – в самых разных возможных точках. От вершин гор до глубины дна океана и давно мертвых пустынь.
Само Древо Сущего появилось совсем недавно. Оно не древнее, и это делает его поиски еще более трудными. Оно ничем не выделяется среди сородичей, и о нем ровно столько правды, сколько же и лжи. Это сбивает с толку каждого ищущего, но дело в том, что даже ему некого винить. Ведь Древо Сущего способно поменять свою истину в любую секунду.
Раз в снежный цикл оно зацветает. Мелкими желтыми цветочками с острыми лепестками, что осыпаются под ним. Оно цветет в сезон дождей, единственное в своем роде. Хотя с каждым новым снежным циклом его цветение сдвигается на сутки, и однажды Древо Сущего все же зацветет в сезон тепла, как и другие деревья.
Его ищут все путешественники, все странники и путники. У них нет ни карт, ни правильного направления, ни даже уверенности, в каком именно лесу растет Древо Сущего. Они лишь перевязывают левую щиколотку красной огненной лентой, надвигают на брови шляпы от солнца и ложных советов, и отправляются в долгий путь навстречу неизведанным дорогам. У них есть правила сворачивать лишь туда, куда они никогда раньше не сворачивали, всякий раз, когда появится выбор.
Если вы встречаете странника, отправившегося на поиски Древа Сущего, нужно быть с ним вежливым. Пустить в свой дом не более чем на одну ночь, напоить чаем, угостить чем-нибудь сушеным или пряным и не задавать личных вопросов. Нельзя касаться рук странников или локтей, а после них следует обязательно прибраться во всем доме, даже если они ничего не трогали.
Многие верят, что у таких путников нет цели. Это ложь, ведь они отправляются за плодами Древа. После цветения на Древе Сущего обязательно должны появиться плоды. Они горькие и сморщенные, но тот, кто их попробует, навсегда обретет счастливое спокойствие. То, что как раз и нужно уставшим и отчаявшимся путникам, готовым отправиться на поиски Древа Сущего. А даже если они его не отыщут, они найдут что-то другое. Что-то внутри или снаружи. Но они ни за что не вернутся ни с чем...
На запястья капает из туч. Промокли рукава. Холод поднимает волну мурашек, но Лейтль не убирает руки с уже нагретого под ними металла. Оно сидит на корточках, подставив предплечья небесным дарам, и вглядывается в тьму леса. Сколько тайн там затаилось прямо сейчас. Сколько звуков поглотила земля, сколько звуков лишь искаженными долетят досюда. И сколько из них ухо сможет правильно уловить.
Шпац вылезает бесшумно, как и утром. Оно некоторое время неуверенно мнется у окна, зябко отдернув запястье от упавшей с крыши дождинки. Но все же вздыхает. Еле слышно в шуршании дождя. Вздыхает, крадется по черепице, и встает рядом с Лейтль. Бледные худые руки повисают на ограждении точно таким же образом, расширенные зрачки всматриваются в ночной мрак.
Они так и смотрят молча на бездвижную стену мохнатых ветвей. На гниющую в листве землю. Словно между ними стена, и они друг друга совершенно не замечают. Словно они вообще не знакомы, и находятся здесь по разным причинам, которые известны лишь им одним.
– Можно тебя попросить кое о чем?
Голос Лейтль с непривычки звучит громче, чем он есть на самом деле.
– Ну? – отзывается Шпац.
За горизонтом, где с темным небом смыкается еще более темная земля, с воем пошатывается последний Переходящий. Тусклый свет луны просвечивает сквозь тучу мутным фонарем. Лейтль долго думает над просьбой, покусывая губы. Не столько над самой формулировкой, сколько над тем, что последует за самим вопросом. Поймут ли его правильно, посмеются или отмахнутся ли от него. Но его даже не волнует это. Это внешние признаки, по которым никогда нельзя судить настоящую вызванную мысль. И ему до горечи обидно, что вот ее-то, чистую и правдивую, никак из чужой головы не выцарапать.
– Ты... сможешь зарастить поле? – поднимает Лейтль взгляд. Оно будто кинулось камнем в холодную прозрачную воду, и теперь наблюдает, как тот опускается на дно где-то глубоко в глазах Шпац.
Оно с небольшим недоумением усмехается и снова уставляется на лес.
– Разумеется, смогу, не сомневайся.
Лейтль тоже отводит взгляд, а Шпац незаметно косится на него, чтобы посмотреть, как на слабом ветру покачиваются темные вихры волос и как по лицу в тени скользит легкая искра надежды. Ее видно даже на коже, такое легко заметить.
– Только подождем окончания холодов, хорошо? – тихо, почти неслышно произносит Шпац.
У Лейтль не получается сдержать улыбку.
– Хорошо, – отвечает оно.
Руки опускаются на перекладину пониже, ту, что еще кусается непривычным металлическим морозом. Нужно согреть и ее.
Рядом устало сползает Шпац. Ноги в сандалиях свешиваются с крыши, и по ним бежит вода. Вся одежда промокнет. Придется стирать.
– Помнишь, что говорил Верьем про любовь? – спрашивает Лейтль.
– Что это недоступная простым бессмертным человеческая чушь? Как же.
– Нет, а само определение?
Шпац морщится.
– Само собой, такие редкостные бредни легко не забываются. А что?
Лейтль пожимает плечами. И тоже просовывает ноги сквозь решетку. Бедра соприкасаются с мокрой крышей. Такой дождь. Завтра все поглотит туман...
– А ты любишь меня? – интересуется оно, опустив на руку голову.
– Ты живешь в моем доме просто потому, что мне не хватило рвения разобраться с проживанием лесного лохматого подарка, – вкрадчиво напоминает Шпац, склонившись.
Лейтль тихо смеется, а потом с улыбкой поднимает взгляд на небо.
– Да. Я тоже тебя люблю.
И они сидят там вдвоем, под куполом шуршания дождя и птичьих криков. Под далекие удары ног, под шелест листьев. И будут там сидеть еще долго, пока луна не высунет бледное лицо из-за туч. Пока не прекратится дождь, и лес не затихнет на мгновение. Всего на мгновение, отделяющее ночную жизнь от дневной. Мгновение между «сегодня» и «завтра».