Тридцать шесть минут
– Да вы хоть знаете, кто я, черт возьми, такой?!
– Да, я знаю, господин Нобилис, прошу вас, дождитесь времени окончания занятий. Я не могу вас впустить.
– Чет, – поправил мужчина, отойдя и нервно развернувшись. – Просто Чет.
Он стоял возле турникета под гротескно громадным циферблатом. Взглядом окинул наручные часы. До конца ее уроков оставалось еще тридцать шесть минут. Он не мог так долго ждать. Не мог провести столько времени наедине с собой.
– Впустите меня, – настойчиво повторил он, нависнув над стойкой охранника. – Мне нужно туда попасть.
– Прошу вас, дождитесь окончания...
– ДА ЧЕРТ! – он хлопнул руками по столу. Другие родители недовольно выглянули из-за экранов. – Я не могу, не могу, слышишь меня?! Это срочное дело!
– Почему вы тогда не позвонили?..
– А вы как думаете, по срочным делам всегда находится время позвонить?! Вы думаете, когда что-то происходит, все сразу за телефоны хватаются, да? Это какой-то безусловный рефлекс? Что за бредятина!
Он снова бессильно метнулся к дверям, меря грязными следами свежевымытые полы. Пальцы впились в спутанные кудри.
– Да успокойтесь вы уже, – с нотками возмущения попросила сидящая возле окна женщина с газетой.
– Успокоиться? – дергано спросил он и улыбнулся. – О, я вам мешаю читать? Мне очень жаль. Я приношу свои искренние извинения! Там что-то безмерно важное, наверняка. Читайте-читайте. Вдруг открытие совершите.
Женщина, поразившись до глубины души, недовольно хмыкнула и погрузилась в газету.
Быстрые шаги по полу. Скользкие снежные следы. Взгляд на часы, еще взгляд, еще, до тех пор, пока не отвалится запястье. Так нельзя. Уже хватит. Так нельзя. Он должен увидеть ее, должен понять, что она настоящая. Должен перестать путаться в реальности, в этой громадной паучьей сети, связавшей его по рукам и ногам. Нет ничего важнее сейчас, чем просто понять, что она осталась. Что она все еще здесь. Что сидит там, двумя этажами выше, на улучшающем осанку стуле, борясь с желанием грызть карандаш.
Руки зарылись в волосы. Он оглянул турникет еще раз: охранник заполнял документы. Царапал буковки с совершенным умиротворением на гладком, как фарфоровое блюдце, лице.
Испарина на лбу стерлась рукавом. Сместилась стрелка огромных часов. Стукнуло сердце. Сейчас. Подорвавшись с места, он перемахнул через преграждающую планку и пустился бежать по коридору. Крик охранника за спиной разбился о стену. Пискнуло подобие тревожной кнопки, позади стучали шаги и шуршала рация. Он взмывал по лестнице.
Что-то рвалось за ним в погоне. Словно привязанное на сгнившей веревке, вот-вот готовое оторваться от впившегося в позвоночник крюка, но никак не отстающее. Обманчивое. Ужасающее. Это были не охранники школы, нет, ну конечно же нет. Они и понятия не имели, насколько ему было плевать на их смехотворные попытки его остановить. Насколько терялись они в сравнении с тем, что стоило бегства.
Прыжок через две ступени. Мелькающие рамки фотографий на стенах, дребезжащие в унисон со звоном в ушах. Оно неслось следом, сметая и поглощая все на своем пути, не оставляя ничего, кроме вакуума и сожравшей фотоны черноты. С грохотом проваливались ступени под ногами. Перегнутый металл перил свесился, лопнул и переломился. Подобно ядовитому пузырю расползалась следом за ним эта зараза. Оно пожрало все: снежные улицы, первый этаж и турникет заодно с блестящими часами и столом администрации. Ничего не осталось, кроме громадной голодной дыры. И эта пустота разрасталась, стремительно нагоняя его и подстегивая. Съехали очки по переносице. Он с усилием толкнул двери.
– Пошли. Мы уходим.
Замертво остановившееся время вдруг тронулось. Затикало, забегало колесиками, задрыгало ножками и сдвинулось. Расплылось, пролившись, заполняя собой пустоты и черные дыры – все, что осталось от выжженной раскаленной реальности. И вдруг за секунду все успокоилось, а он нашел себя стоящим в дверях ее кабинета, где к нему были обращены полные непонимания десятки детских глаз. Чет откашлялся и поправил очки.
– Прошу прощения? – произнес ее длинный, похожий на ссохшийся сучок преподаватель.
– Я хочу забрать своего ребенка с вашего занятия, – с раздражением ответил Чет, не удостоив собеседника взглядом. В серых глазах, за которые он уцепился, как за маяк, сверкнули радостные искры. Он улыбнулся.
Голодные до зрелищ зрачки учеников переметнулись к учителю.
– Я боюсь, что это невозможно! – возмущенно ответил тот. – Со всем уважением попрошу вас уйти и подождать окончания занятий. Вы нас задерживаете.
И он отвернулся своей искривленной спиной в твидовом пиджаке, думая, что со всем разобрался.
«Ни черта он не разобрался», – думал Чет, не отводя взгляда от виноватых серых глаз. Она испуганно обернулась на доску. Он не двинулся с места.
– Давай, пошли, – повторил Чет.
Девочка привстала с места.
– Сядьте, – строго посоветовал учитель.
Она так и замерла в полнейшей растерянности, что ей делать дальше. Чет со вздохом шагнул вперед. Ему преградили путь.
– Я прошу вас уйти.
– Да просите на здоровье! Хватай рюкзак, пойдем. Слушай, что я тебе говорю.
Железобетонная дисциплина дрессированных детишек дала трещину. Через несколько секунд непрерывного переглядывания потек шепот по партам, затем в воздух поднялся уже настоящий гул.
Она стояла там в его свитере, заправленном в юбчонку. Одна, посреди класса, с бессильно висящими руками, чтобы ничего случайно не зацепить. Без понятия, что ей делать, без возможности отвести от него перепуганных изумленных глаз. Вокруг шумели дети, наслаждаясь внезапным чувством свободы, учебники возле ее руки на парте были разбросаны, рюкзак приоткрыт. В коридоре уже застучали ботинки охраны. Открывались и хлопали двери. Ей было страшно. Она не понимала. И он увидел в этих светлых глазах столько всего. А посреди, где-то с краешка, и свое собственное отражение. Такое же скукоженное, одиноко стоящее посреди хаоса. Что-то щелкнуло в голове. Что должно было щелкнуть уже очень давно, что громыхало, пока он поднимался сюда, но почему-то замерло и замолчало из-за этого ссохшегося деревянного человека перед ним. Стук ботинок охранников за дверью. Растущий гул детских голосов. Нависшая ушастая голова на тонкой морщинистой шее.
Чет рукой отпихнул учителя, в два прыжка добрался до ее парты. Он приподнял ее под мышки и поставил на стул. Оттуда подсадил себе на спину, зажал под локтями худые коленки.
– Это возмутительно, – только и сказал преподаватель, оставивший всякие попытки сопротивляться и скрестивший сухие костлявые руки на груди. – Вы подаете отвратительный пример будущему поколению.
– Откройте форточку будущему поколению, – ответил Чет, чувствуя, как робко обвивают шею тонкие ручки. – У вас здесь душно.
Он вышел за дверь и бросился к ближайшей лестнице.
– Эй! – крикнул из коридора охранник.
– Мой рюкзак... – прошептала она ему на ухо.
– К черту твой рюкзак. К черту все это место. Я сам тебя всему научу, хорошо?
– Немедленно остановитесь!
Он чуть ли не кубарем спустился по лестнице. Что это за учебное заведение такое, где собственного ребенка нельзя из школы забрать по неотложному делу? Совсем они здесь свихнулись, что ли...
– А ну стойте! – орали за спиной.
Свихнулись. Они здесь совершенно свихнулись. Учителя, охранники, родители, газетчики. Надо было давно уматывать отсюда. Надо было их обеих хватать в охапку и уезжать к чертовой матери куда-то в леса или на берег, да хоть в пустыню с радиоактивным пеплом. С ума сойти! Образование, самозанятость и стабильность. Не нужно все это. Ничего не нужно. Не нужно было слушать ее!..
Захлопнулась дверца машины. Он резко вырулил, кажется, даже кого-то царапнул. Она молчала, теребя ремень безопасности и поглядывая в окно.
Он выключил радио на новостях. Выключил звук на телефоне и выбросил его в приоткрытое окно. Все успокоилось. Уложилось. Снежная дорога убегала вдаль, пока он ехал сам не зная куда. Она хотела спросить, но боялась и помалкивала. А он объяснит. Потом он обязательно все объяснит.