Опоздание
Хриплый голос прорывает мрак и тишину:
– Мина... Эй, Мина, сколько времени?
– Семь. Часов. Шесть. Минут. – Чеканит металлическая озвучка из динамика над головой.
Он устало протирает глаза.
– Семь часов чего? Утра, вечера?..
– Утра.
– Здорово. Пора.
Где-то на тумбочке рука нащупывает очки. Падают на пол босые ступни. Шесть шагов до окна. Под подоконником, прямо на полу, рядком стоят семь чашек. От них исходит еле слышный звон в тишине – это вибрирует напряженный воздух. А темнота слизывает с краев дневные блики, охлаждая керамику своим шершавым языком. Пальцы подцепляют первую ручку. Донышко брякается о подоконник.
– Мина, включи чайник.
– Включаю.
Под бурление воды он склоняется к столу. В темноте руки нащупывают стенки деревянной коробочки с антенной. Скользят к ручкам настройки. Ощупывают чужой, совершенно здесь лишний приемник. Если озарить его светом, накидать в комнату это ненужное беспощадное излучение, то можно будет разглядеть всю ветхость. Царапины на покрытии, навсегда въевшиеся пятна и такую странную бракованную кособокость. Подобных уже давно не делают, и, собирай он приемник сам, сделал бы намного лучше. Но пытался он лучше. И каждая вариация одного и того же служила лишь пародией на странный оригинал, поражающий его своей нелепостью. Эти пародии были безнадежно пусты. Конечно, они выполняли свои функции, конечно, что-то там можно было услышать между шорохом и скрежетом разных волн. Но на этой, нужной ему волне, всегда отзывалась лишь тишина. Ее как будто вырезали из электромагнитного поля. А поймать ее могло только это кособокое недоразумение. С которым со временем он смирился и стыдливо носил с собой на дне сумки, бережно вытаскивая послушать лишь в морозной зимней темноте. Темноте снежного сезона, как здесь на свой манер звали зиму они. Они...
– Пора, – решительно повторяет он.
Шум помех отрывается от стола. Доверху заполняет комнату, шепотом расползаясь по углам. Крутится ручка. И сквозь расшитую шелестом и скрипом ширму пробивается музыка. Словно издалека, сначала очень тихая, еле постукивающая ударными и бренчащая гитарными рифами. Но с каждым мгновением она разрастается, взмывает к потолку, выпущенная из темницы, и расправляет крылья.
Щелкает чайник. Льется кипяток. К чаю примешивается вкус кофе, аромат сока и молока, побывавших в кружке. Он морщится, но пить не перестает.
Сквозь занавески тускло поблескивает фонарь. Все вокруг молчит, отгороженное от пропитанной звуками комнаты стенами, толстым слоем снега и окнами. Настоящей музыки больше уже нигде не послушаешь.
– Аномалия, – усмехается он, словно ожидал совершенно другого, и поправляет очки. – Мина. Напомни мне выключить, когда начнется реклама. И разбуди Пфек.
Отяжелевшее дыхание рвется наружу облаком пара. И так много его вылетает, что я боюсь совсем опустеть, слишком из себя выпустить и упасть прямо здесь, оставшись неподвижным окоченевшим телом, спрятанным до сезона тепла под слоями и слоями вязкого искристого пуха, царапающего мне щеки. До сезона тепла, когда меня разбудят, подымут с земли, вольют в меня пару галлонов обжигающего чая и все перескажут. Из первых уст, разумеется, по ролям. Как хорошо живется шатунам с их спячками!
Продрогли плечи, и я обнимаю их руками. Сапоги вязнут. Бежать тут уже не представляется возможным, так что я просто еле-еле пробираюсь. Лес молчит в безветрии, политый солнечными лучами, и я молчу ему в ответ. Где-то очень далеко в вышине поскрипывает дерево. Следы за мной протягиваются огромными печатями лап кого-то гораздо большего меня самого, моих следов и способностей. Теплой обуви размером поменьше не нашлось, да и Шпац так спокойнее. Оно говорит, что за мной хоть никто из пожирателей новорожденных не увяжется. Хотя каких новорожденных, когда тебе идет уже пятый лунный цикл.
Сугробы кончаются. Я перемахиваю через скошенную буреломом усопшую сосну. Легкая паника колотит мне сердце в ушах. Вдалеке из-под мерзлой земли пробиваются крыши, подпирающие прозрачную синеву. Дыхание рвется из легких облаками. Шустро стряхиваю с рук и куртки труху Мертвого Леса. Отряхиваю волосы. Из термоса лью остывший кофе на руки, слизываю, оттираю жгучим холодом. В воздух рядом вылетает струя духов. Может, заметит, может, нет, главное, что если опоздаю, то обязательно засомневается, а опаздываю я уже чертовски сильно.
Бросаю взгляд на белое солнце, и мне даже не нужно вынимать компас, холодящий кожу руки в кармане, чтобы знать, что к началу уже ни за что не успеть. И это злит. Меня насквозь пропитывает досада. Ведь быть там нужно в первую очередь мне. Так что я покрепче стискиваю зубы. И ноги из последних сил несут к скользкой слепящей дорожке.
За спиной захлопывается дверь. В полной тишины комнате, в теплом воздухе, после хлопка становится словно еще тише. Это безмолвие подрывается с мест и падает на меня, накрыв с головой. А десятки взглядов, пробившись сквозь парку, кожу и мясо, обгладывают мне кости.
Я молчу, все дожидаясь, что глухота пропадет. Но они уставились на меня и ни на секунду не отрываются. Длинные ряды голодных до зрелищ глаз, зрелищ, которые существа со сцены им пока не успели предоставить. Которые, быть может, смогу предоставить я. Местная знаменитость без выдающихся навыков.
Я моргаю. Нелепо тянусь к одежде. Медленно разматываюсь. Шарф опускается на вешалку. Стаскиваю с волос шапку, которая там зря, ведь все равно из-под нее торчат уши. Вылезают и показываются из-под тяжелых сапог заштопанные несколько раз кеды. Расстегивается молния. Шапку в безразмерный карман, парку на крючок. Все под невыносимыми взглядами близких, знакомых и незнакомцев. Это такой своеобразный танец, их внимание приковано лишь ко мне, стоящему ровно посередине прохода между двумя группами сидений, ко мне, жмущемуся к двери, в противоположной стороне от сцены.
Взгляд вверх только чтобы увидеть нужное. Только его глаза среди сбивающих с толку пятен и выражений. Только зелень, питающую силами. К черту его усмешку недопонимания на винных губах, его голые запястья, к черту вплетенные в волосы кольца, бусины и диски с заклинаниями. Мне нужен только шум воды из этих прозрачных озер. Они не врут, они единственные в этой комнате читаемы, и я иду на них, громко скрипя резиновыми подошвами кед. Тишина потихоньку распадается. Им наскучило, а прислушиваться к нам двоим для многих (если, разумеется, не для всех) кажется возмутительным. Да и вообще одобрять то, во что мы с ним «играем», неправильно. Ужасно, непонятно, аморально и чужеродно. А оно все равно светит голыми предплечьями.
Заворачиваю в проход между креслами. Падаю на соседнее со Шпац. И стараюсь вести себя как можно тише, желательно вообще не моргать и не дышать, просто раствориться вместе с перехваченным дыханием.
Существа на сцене будто оживают, все же удостоив меня презрительным взглядом. То, что повыше и кудрявое, поправляет очки на переносице и возвращается к монотонному объяснению каких-то подписей на графике огромного пестрого шара.
Шпац поглядывает на меня мимолетно.
– И где же главный поклонник человеческих сомнительных мероприятий бродил все это время?
– Искал Верьема.
Оно вертит головой, пока не устремляет взгляд туда, куда я уже давно смотрю с обреченным видом – на рыжую шевелюру в паре рядов.
– Он же здесь...
– Ну в этом и дело, – немного раздраженно отвечаю я. Отвечаю и боюсь его, боюсь переборщить. Боюсь увидеть еле уловимое движение ноздрей и наклон головы – вверх-вниз. Раздражение мое лишь из страха перед этим вверх-вниз. Но оно только кивает и отворачивается на сцену.
– ...ядро и мантия. В связи с последствиями относительно недавнего происшествия, материк раскололся, можно даже сказать, был раздроблен...
– А сомнительное мероприятие разве человеческое? – шепчу я, пытаясь хоть что-то разглядеть за рогами впереди сидящего существа.
– Человеческое с невероятной вероятностью! – деловито кивает Шпац, счастливое, что я до сих пор что-то спрашиваю. Худая лапка вытягивается в направлении сцены: – Та, что поменьше, точно человеческая. У этого длинного, правда, за кудрями не видно ушей, но, будь они отличными от людских, поверь, любовь моя, я бы заметило.
Крупный сосед с недовольным видом на нас косится. Я как бы невзначай натягиваю рукав свитера чуть ли не до кисти руки – спрятать картинку. Шпац же совершенно плевать. На его руке есть точно такая же. Кусочек, словно вырезанный с заросшего буйными травами поля – цветы, колосья, – и все такое четкое, готовое вот-вот ожить и зашелестеть на ветру. Если долго просить Явление, то оно за все возьмется. Оно предупредило нас, что никогда ничем подобным не занималось, потом с очень серьезным видом сказало, что, несмотря на всю не понаслышке знакомую ему человечность этой штуковины, радо возможности испытать ее. Плату Явление обычно берет, но в этот раз помотало головой. Сказало, что я и так плачу ответственностью. И вот у нас со Шпац уже не только два непонятных никому, кроме пятерых во всем поселке, слова, но и вечные отметины на руках. Как раз все то, что кажется дикостью многоуважаемым соседям.
– ...значительные отличия в общественном укладе, из-за которых некоторым существам (я же могу так называть?..) была предоставлена исчерпывающая информация о перерождении, жизни и смерти, тогда как другим...
– Не интересно тебе случаем, где Ненависть? – заглушает голос лектора Шпац.
– И где же? – поддаюсь я, пытаясь одновременно выцепить и слова лекции, и разобрать его радостный щебет у моего уха.
– А у единственной и неповторимой Ненависти непрошибаемые принципы.
– Это что еще должно значить?
Оно нетерпеливо барабанит пальцами по коленке. Некуда деть накопленную к рабочей неделе энергию. Смотрит на меня с ухмылкой. А что ему самому здесь делать?..
– О чем ты? – повторяю я. Где-то в толпе шикают. Да мне и самому бы хотелось уже послушать...
Шпац склоняется к моему уху.
– Не уважает она нетрадиционные сборища, то есть не все, а сборища, организованные человеческими, – тараторит оно горячим шепотом. – Не доверяет иноземцам, хоть эти двое здесь и с сезона дождей обитают, однако до сей поры в свет особо не выходили, а Ненависть знает практически каждого, то есть тот, кого Ненависть не знает, сразу подпадает под категорию подозрительной личности. И это все, безусловно, очень правдоподобно, прямо сочится смыслом и пропитано насквозь логикой, но есть вещи, которые Ненависть сама заявляет, и, в отличие от тех, которые витают в воздухе, они менее понятны и более условны, а заявляет Ненависть, что удовольствий наших не разделяет, то есть низменные радости порицает и принимать в них участие не собирается даже под страхом умерщвления. Принципиальность через край.
– Какие еще радости?.. – с недоумением уточняю я, но ответа не получаю, потому как существа на сцене вдруг переворачивают доску, и повисает напряженная плотная тишина.
На доске – что-то типа меня в разрезе. Кудрявого лектора, видимо, застало врасплох такое молчание. Он неуверенно кашлянул и продолжил.
– Я бы хотел поговорить с вами об условиях перерождения, которые, уверен, известны многим из присутствующих, но, тем не менее, будет не лишним их обговорить еще раз. На случай, если кто-то не был в достаточной степени информирован...
Он запинается опять, глаза-жучки из-под очков с недоумением окидывает взглядом зал. Мне и самому интересно, что с ними стало. Никогда в жизни я не слышало такой тягучей тяжелой тишины. Для него это удивительно, наверное, потому что он из человеческого общества. Но я-то знаю, какой галдеж поднимают эти существа. Я-то знаю, на что они способны, и знаю, что не успокоит их даже пальба в воздух, не то что какой-то человек в очках у доски.
Я оборачиваюсь. Их взгляды намертво прикованы к сцене, в воздухе полнозвучная тишина, лишь изредка прерываемая шуршанием и ерзаньем. Раскаленный воздух дрожит. Они сидят, затаив дыхание, подавшись вперед, словно примагниченные, хотя вовсе не слушают. Но смотрят, жадно смотрят, пожирая глазами фигуры, с полным восторгом, словно существо на сцене вот-вот выполнит какой-то смертельный трюк.
«Сожрут, – испугано звякает у меня в голове. – Они же его сожрут...»
– Существа... – все же продолжает лектор и откашливается. – Существа канонически могут быть разделены на три видовые подгруппы: мьютов, шатунов и людей. Разумеется, среди этих категорий в отношении перерождений есть свои исключения, но об этом позднее.
– Кажется, теперь я понимаю Ненависть... – бормочу я. Для себя, но в невероятной тишине Шпац это прекрасно различает и полагает, что слова адресованы именно ему.
– Да? Может, просветишь меня, о светлейшее?
– ...средняя продолжительность жизни которых составляет от восьмидесяти до ста лет... простите, снежных циклов... срок под землей же от пятидесяти до шестидесяти в среднем. Само собой, это искусственное перерождение, выведенное с некоторыми... ошибками.
– Ей не нравится показуха.
– И в чем же показуха?
– Тем не менее, такого длительного срока можно было избежать, однако, можно сказать, человечество слегка... поторопилось в достижении желаемого.
Я киваю на зал. Шпац недоуменно поднимает брови.
– Вы же совсем не слушаете. Вы питаетесь его энергией. Это развлечение.
– Милое, кажется, мы нигде обратного не заявляли. Если уж человеческие так хотят просветлять нас о нашем же эволюционном преимуществе (и да, я сказало это, не спрашивай, где понахваталось, оно заразительно), то пускай занимаются своими любимейшими делами. Пусть наденут халатики, очки, притащат доски и расставят стульчики, побегают под крышей с указками и почувствуют себя важными. И нам, и вам.
На нас снова шикает огромный сосед слева от Шпац. Оно закатывает глаза, но никак старается не реагировать.
Лектор неуверенно хмыкает в молчащий зал.
– Конечно, должно быть, вам не так интересно слушать о людях, прошу прощения. Продолжим, пожалуй, о правилах...
– Это почти обман, – шепчу я. – Он не знает, что вы питаетесь его энергией. Он на это не подписывался!
– Еще как подписывался!
– А ну тихо!
– Главное в перерождении – осознанность. Такой трюк разума и воли в зове природы. Чтобы не быть стертыми с лица земли, достаточно всего лишь донести до партнера свою готовность и получить такое же осознанное согласие взамен...
– Про это я и говорю, – стараюсь я донести свою мысль поспокойнее. – Ненависть не как вы. Она знает, что это нечестно. У нее хотя бы совесть есть.
– Совесть?! У Ненависти? Умоляю!
– Да заткнитесь вы уже оба!
– Заткнись сам!
– Если причина смерти естественная, то перед ритуалом перерождения инстинкт обоих партнеров потянет их в лес, что, само собой, неудобно для людей... Простите, я опять про людей...
Сосед явно не ожидал от Шпац реакции на собственные слова. Под светом ламп блестел хитиновый панцирь. Грубые лапы начали разминать костяшки, а красные глазки замерцали злобой.
– Ты нарываешься, мелочь, да?
– Шпац, не надо...
– О-о-о, – восторженно тянет оно, поворачиваясь к существу. – Да у нас тут настоящий боец! У мелочи имя имеется, на всю округу известное, ты не слыхал? Поспрашивай про меня, может, передумаешь грубить.
Я обреченно хлопаю себя ладонью по лицу.
– Если же смерть наступает внезапно, то земля разверзается вне зависимости от местонахождения любого из партнеров, и они будут утянуты на безопасное расстояние от корней деревьев, нор животных, подземных цивилизаций и...
– Раз такое смелое, не хочешь пройти к выходу? – в предвкушении спрашивает сосед.
– Шпац... – прошу я.
Но оно, разумеется, уже давно не слушает.
– Я могу, – ухмыляется оно, хитро поглядывая дикими глазами в лицо противнику. – Но не хочу. Выйдешь здесь только ты.
– Нет!
Рука взмывает в воздух. С треском расходятся доски. Зеленый стебель вырывается из-под ног. Соседа подхватывает, словно пушинку, и ударяет о стену за долю секунды. Гробовая тишина. Спустя мгновение раздаются визги. Один из них принадлежит худенькой девчонке на сцене. Она ошарашенно моргает, приставив к лицу ручки, и поглядывает на лектора.
Лектор молчит. Без испуга, нет, с интересом он смотрит на Шпац, на сдавленно стонущее существо у двери, схватившееся за ушибленную ногу. На неопознанное крепкое растение, разорвавшее паркет.
Шпац поднимается с места со звоном в волосах, откидывает пряди и поворачивается к сцене.
– Прошу прощения за бардак, но это существо представляло угрозу. Продолжайте, пожалуйста!
Я пытаюсь испариться, вжавшись в кресло и приставив ладонь ко лбу. В паре рядов отсюда вдруг шевелятся рыжие волосы. С затравленным видом я вяло машу обернувшемуся Верьему. Он с пониманием улыбается, кивает и отворачивается, видимо, находя ситуацию невероятно комичной. Они сожгут меня своими чертовыми взглядами...
– Да-да, – тихо говорит лектор, увлеченно поглядывая то на Шпац, то на стонущее последствие его действий, и задумчиво касается мочки уха под волосами. – Нет проблем. Садитесь, пожалуйста.
Довольное собой, оно опускается.
– Это что такое сейчас было?! – возмущаюсь я.
– Он тебе угрожал! – оправдывается Шпац удивленно. – И я, между прочим, попросило прощения. Я вообще-то тут ожидало «спасибо».
– Нет, он тебе угрожал.
– Тем лучше для него, – оно хихикает, оглянувшись. – Больше вот не будет.
Я слышу кряхтение. Оборачиваюсь на бедное существо.
– Ладно, сиди, – говорю я и встаю.
– А ты куда?
– Скоро вернусь. Если успею.
Бледные пальцы стискивают мою руку на прощанье. Я заглядываю в зелень глаз, но плавает там лишь виноватая преданность. Устало улыбаюсь. Как же тут злиться.
Лекция продолжается, словно ничего и не было. Все голодные взгляды стервятников уставляются обратно. Лишь Верьем слушает внимательно. Даже записывает что-то время от времени. И мне, признаться, от этого становится куда легче.
Кеды скрипят в тишине. Я подхожу к лежащему на боку мьюту. Сажусь на корточки. Протягиваю ему руку. Он брезгливо отмахивается.
– Отвали.
– Простите. Не беспокойтесь, у меня нет способностей. Я здесь чтобы помочь.
Красные бусины недоверчиво на меня уставляются. Но руку он все же протягивает, и я поднимаю создание в два раза выше меня, пытаясь устоять на ногах. Он оглядывается по сторонам и отряхивается. Правая нога висит в воздухе, не решаясь опуститься.
– Это что за малявка? – приглушенно спрашивают у меня с тенью обиды. Приглушенно, видимо, чтобы «малявку» повторно не разгневать.
Я не могу сдержать улыбки.
– Шпац, – отвечаю я. – Дух Леса. Довольно дружелюбное создание, на самом деле, только очень вспыльчивое. Странно, что вы никогда не слышали. Вы здесь со снежного сезона?
Я засовываю ноги по одной в сапоги и поддерживаю грузную колючую руку, чтобы существо могло на меня опереться.
– Нет, – отвечает он. – Не с сезона. Меня всего два снежных цикла здесь не было.
– Многое упустили.
Он усмехнулся, глянув в толпу на золотые волосы с бусинами.
– Пожалуй. Мощный у тебя друг, смотри-ка, ни тени усталости! Ты под надежной защитой.
– Спасибо, – улыбаюсь я. – Оно не совсем друг.
Мы выходим на мороз боком, медленно, осторожно пробираемся к снегу. Я предлагаю его проводить, но существо отказывается. Говорит, что живет совсем недалеко и благодарит. Мы прощаемся, и я стою у входа, обняв себя за плечи, глядя, как оно умело уползает на четвереньках сквозь искристый белый наст.
– Очередная жертва защиты? – спрашивает Ненависть.
– Ага.
Она сидит на крыльце у лестницы, свесив ноги к снегу, накрытая своей курткой цвета запекшейся крови. Я сажусь рядом и меня заботливо пускают под это непрактичное одеяло.
Мы молча болтаем ногами, рассматривая белое солнце, молчаливый лес, пустые улицы и чужие погребенные под снегом дома. На ветру качаются лишь мохнатые темные ели.
– Ты что здесь делаешь, – вздыхаю я.
– Сижу. Нельзя?
– Там Верьем.
Она с фальшивой досадой цокает языком и берет в пальцы один из амулетов.
– Не боись, истерик я больше не закатываю. И вообще надо как-то с ним помириться, некрасиво вышло.
– Я не боюсь. Просто спрашиваю. Ты явно не мириться пришла.
Меня бьет дрожью от мороза, даже в свитере поверх рубашки, а Ненависть сидит неподвижно. На ней одна только розовая футболка с потрескавшимися облачками.
– Не твое это дело.
– Не мое, – соглашаюсь я, стараясь унять стучащие зубы. – Тут вообще ничего не мое дело. Но будь я тобой, знаешь, я бы пыталось разобраться, что к чему.
Ненависть поднимает на меня свои глаза. Смольные, резко темные на бледном лице, словно удар под дых.
– Иди внутрь, – говорит она. – Окоченеешь. А мне потом отвечать перед Всемогущим. Я вот так же, как эти несчастные, потом ползти домой не хочу.
Я смеюсь, чтобы избавить ее от пустого ощущения внутри. Она улыбается, чтобы избавить меня от мысли, что надо ее избавлять.
И приходится разгибаться, приходится отдавать ей половину куртки, придерживая рукой, чтобы не свалилась единственная тонкая грань, удерживающая смертельный холод в воздухе над Ненавистью. Приходится глядеть на нее в последний раз – на белую, белее снега вокруг, подрумяненного лучами, и такую же хранительницу тайн.
Под конец сезона дождей к нам наведались шатуны – весь выводок, все бродячее королевство, наведались и слезными мольбами просили Ненависть занять прежний пост, обещая, что больше так слепы не будут. Я им поверило, но Шпац хихикнуло и доверительно шепнуло, что такое уже было в прошлом снежном цикле. «Одна и та же песня», – сказало оно. Но она согласилась, и новые походы смели Ненависть еще на лунный цикл, до тех пор, пока не настало время их спячки, тяжелой и беззвучной, закупоренной за одной из запертых дверей комнат первого этажа. Ненависть снова осела в нашей ванной. Все такая же непонятная, ничуть не изменившаяся, словно что-то с той встречи с Многоголосым ее состарило. Словно из нее что-то такое выкачали, а что-то другое сломали, загнав ее бурную предельно понятную личность внутрь, под слои и слои открывшихся измерений, открывшихся, но молчащих. Так мне показалось. Так мне казалось, пока она бренчала на гитаре в ванной, рассказывала нам сказки, будила и таскала среди ночи на жутко холодную крышу или пугала фонариком, но без прежнего энтузиазма. Я думало, что она повзрослела или подломилась, что прошло ее человеческое «детство». Только вот однажды к нам заглянул Верьем. Я не помню, за чем конкретно, может, он просто пришел пообщаться, но они оба не ожидали там друг друга увидеть. Сначала все было тихо: они неловко поспрашивали то, что принято спрашивать. А потом он что-то сказал о новом амулете – сигарете в колбе на ее шее. И странным мне показалось даже не то, что она ему врезала, нет. От Ненависти я всегда такого ожидаю, даже от повзрослевшей притихшей ее версии. Странным было то, как она потом резко вздрогнула, испуганно зажала руками лицо и как по щекам побежали слезы, как она всхлипнула, словно задыхаясь, и еще сильнее этого испугалась. Верьем так обомлел, что даже попытался ее успокоить. Но Шпац с улыбкой и шумными благодарностями вытолкнуло его за дверь, извинилось – это его новая привычка с тех пор, как наши руки скреплены одинаковыми отметинами – и заперлось вместе с Ненавистью в ванной, попросив меня не подслушивать. И вот тогда мне стало ясно, что она не повзрослела и не состарилась. А что я просто больше не смогу ее понять. И она сидит здесь под дверью то ли потому, что ей скучно, то ли потому, что не хочет находиться с собой наедине. А почему все это может быть, мне ни за что не узнать.
Я вздыхаю и оглядываю снег. К широкой дороге между лесом и домами тянется рваный хвост следов, но моего нового знакомого уже не видно.
– Оно ведь убьет кого-то однажды, – говорит Ненависть, проследив мой взгляд. – Ты знаешь это.
– Знаю. Именно для этого ведь и нужны лекции по перерождению. Никто не застрахован.
Я подмигиваю ей, а она криво усмехается. Никак к чему-то во мне не привыкнет.
Когда я возвращаюсь внутрь, они уже сворачиваются. Поток галдящих, порозовевших и явно насытившихся развлечением существ смывает меня, и я чуть в нем не захлебываюсь в попытках прорваться. Девчонка со сцены с невероятными усилиями толкает кресла к стене, но вздрагивает, когда меня замечает, и в спешке ретируется за кулисы.
На краешке ступеней, ведущих к сцене, сидит Верьем. Рядом стоит кудрявый человек, заведя руки за спину, и что-то ему спокойно старается объяснить. Верьем напряженно слушает и кивает. Задает какой-то внимательный вопрос, и кудрявый человек на секундочку уходит в себя, чтобы сформулировать ответ. Потом исчезает за сценой, но возвращается с блокнотом, и они вместе с Верьемом склоняются к записям.
Я сажусь рядом со Шпац на пол. Звенят колечки с бусинами в волосах, оно прижимается ко мне щекой, свернувшись калачиком, и урчит. Я не скажу ему про Ненависть снаружи – сказало бы, но к нашему выходу ее точно уже не будет. И не спрошу, чего оно здесь сидит, потому что сидит из исключительного жгучего любопытства, а такие вещи оно ни за что не признает.
– А я тут жду наше хищное дарование, – вдруг опровергает Шпац, словно прочитав мои мысли.
– Правда? – моя рука невольно скользит на его плечо. – И зачем же?
– Чтоб не удрал. А то знаю я таких: с ними всегда надо над душой стоять, ни за что тебе ничего не пообещают, но просьбу из тебя выманят, а выманив, ничего на нее не ответят вразумительного. Только угукнут и уйдут – вроде как услышали. Но услышать услышали, а вот выполнять ничего никто не обязывает, даже совесть, которой обладают далеко не все, особенно здешние. Вот я его и караулю.
– Да, – киваю я и склоняю голову на его макушку. – Хорошая мысль. Так он точно от тебя не удерет.
Одним из первых снежных дней к нам постучался Верьем. Тогда еще Ненависть была в походе, домашние создания в спячке между половицами, рабочие дни Шпац стали короче, а единственным гостем в доме был злой ветер, с завываниями расшатывающий дряблые стены. Верьем постучался, ему открыли почти сразу. Он стоял на диком морозе в расстегнутом пальто кофейного цвета, из-под которого виднелась зеленая клетчатая рубашка, застегнутая тоже отнюдь не на все пуговицы. В руках Верьем держал две кадки со своими кустиками, стараясь укрыть их от мороза. За его плечами любопытно бродила Солнце.
– Им нужно отопление и подходящие условия для жизни, – скромно сообщил Верьем, протягивая растения.
– Друг мой, – полусочувственно-полустрого ответило Шпац. – Тебе все это нужно. Переселяйся.
Кадки мы забрали, рекомендации по уходу я выслушало. Рекомендации по поводу скорейшего переселения во избежание окоченения и голодной смерти выслушал Верьем, толком Шпац ничего не ответив. Он попытался вручить свое стихотворение в благодарность за принятие растений, Шпац попыталось отказать, но мне повезло ухватить листок первым. Ни в жизнь я от такого дара не откажусь. Когда он ушел, Шпац ворчало насчет опрометчивости моего поступка, попутно расчищая подоконник для растений.
– Моя любовь, не мне судить, но, на мой скромный умудренный опытом взгляд, это сущая глупость – взять клочок с каракулями, символизирующий полное окончание сделки, тогда как можно вместо клочка получить целое создание, производящие клочки с каракулями.
Я ответило ему только: «Да, наверное, ты право», – что дико его обрадовало и заставило крайне гордо и довольно замолчать. Но все равно я знало, что Верьем скоро вернется. Всегда возвращается туда, где оставил стихи.
Я машу рукой, он направляется к нам. Кудрявый человек без стыда разглядывает Шпац в упор, и приходится его хоть немножко загородить, потому что мне от этого пронзающего взгляда становится неуютно.
К дому мы идем обходным долгим путем через хвою, солнце и сугробы, чтобы Шпац проведало своих грустных спящих друзей. Но в этот раз оно не болтает и не ахает. На деревья смотрит, конечно, с прежней горечью, однако без причитаний. На самом деле, оно почти всю дорогу молчит, подозрительно принюхиваясь и то и дело озираясь. Мы с Верьемом в это время успеваем обсудить часть лекции. Вернее, он рассказывает со своими ремарками, что было мною пропущено, а я слушаю и поддакиваю, иногда вставляя слова, ничем, по сути, от слов лектора не отличающиеся. В какой-то момент он шутит, что выяснил, что бессмертен, но только раз подряд, однако я этой шутки не понимаю. Уточнить же, что имелось в виду, мне не удается: мы выходим к дому. И Шпац тут же, без предупреждения, сгребает нас в охапку и заталкивает за дверь. Щелкает засов. Оно шикает и жестом приказывает лечь на пол. Само же уставляется в маленькое окошко, настороженно наблюдая. Я послушно опускаюсь на пол. Верьем разглядывает коридор и ласково касается всех поверхностей, должно быть, удивленный, как давно здесь не был. Когда он уточняет: «А это всегда тут было?» – о лампе, Шпац еще более грозно на него шикает.
– Что стряслось? – тревожным шепотом спрашиваю я с пола.
– Кажется, они до нас добрались, – зловеще отвечает золотоволосое.
Снег скрипит во дворе, и оно шустро падает на пол. Притаившись, снова показывает нос из-за стекла.
– Кто – они? – пытается выяснить Верьем, устроившись по соседству со мной.
Раздается напористый стук в дверь.
Мы все втроем вздрагиваем.
– Ага, – говорю я спустя секунду.
– А-га, – протягивает Верьем.
Еще мгновение шлепается о пол, и нас сметает. Ураган моментально подхватывает и закручивает обитателей дома в своих объятьях. В таких делах не надо даже переговариваться. Второй этаж, первый, опять второй. Шорох штор на занавешенных окнах, скрип мебели о пол, щелчки выключателями, скрип закрывающихся окон. «Есть» Верьема, ответственного за блокирующую дверь мебель, «Есть!» Шпац, ответственного за окна и «Есть» меня, ответственного за выключатели. И затишье. И полная темнота, заглотившая комнаты вместе с нами, настороженно застывшими на полу, где нас видно хуже всего. Злющее готовое к атаке Шпац, опаснее самой природы, молчаливое я, несущее ответственность за волю этой самой природы и Верьем. Почти в полтора раза выше нас обоих, тем не менее, покорно сидящий в своем плаще на полу, обняв колени.
Я не люблю это заколачивание дверей. Не люблю недоверие перед путниками. Но я верю Шпац, и Шпац говорит, что это лишь мера снежного сезона, более безжалостного для мьютов.
Стук повторяется.
– Они точно хотят нас сожрать, – беспощадно заявляет Шпац. – Вот зачем было здесь полсезона сидеть и вынюхивать.
– И где же твое знаменитое гостеприимство, когда дело касается человеческой расы... – еле слышно произносит Верьем.
Я кое-как пытаюсь загородиться рукой от щекочущих золотых волос. Шпац нервно крутит головой и все внюхивается.
– А ты у нас разве не показательный пример? – находит оно время для ответа между судорожным пересчетом всех окон. – Тебя вон даже под ручку проводили, чем ты не человеческий? Никакой благодарности!
Верьем пожимает плечами.
– Я исключение, подтверждающее правило.
– Чего-чего ты?
В дверь снова стучат. Клянусь, мне кажется, что я слышу, как Шпац рычит.
– Может, хотя бы узнаем, зачем они приложили такие усилия, чтобы сюда дойти? – предлагает Верьем.
– Пусть лучше приложат усилия и отсюда уйдут, – шепотом отвечаю я. – Неподозрительные не выслеживают никого до самих дверей!
Верьем улыбчиво соглашается. Он встает на колени и вытягивается к окну. Пальцем приподнимает занавеску.
Шпац порывается следом за ним, но я перехватываю его запястье.
– Что ты видишь, о Заглянувший В Око Света Сквозь Мглу? – жалобно спрашивает оно.
Верьем хмурится. Потом опускает занавеску и встает в полный рост, развернувшись к нам и опершись ладонями на подоконник.
– Полагаю, нам все же следует уточнить, что конкретно им нужно.
– Не следует, – я недовольно мотаю головой, все еще держа за руку погрустневшее Шпац. – Они нас выследили вместо того, чтобы просто подойти. Кто так делает? Вдруг у них оружие?
Верьем снова нагибается к окну. Кажется, его замечают, потому что он быстро улыбается и опускает шторку.
– Знаешь, я вполне знаком с человеческой культурой и могу смело заявить, что они не выглядят, как люди, умеющие пользоваться оружием.
Я подозрительно щурюсь на Верьема. Шпац нетерпеливо ерзает на месте.
– Ну раз уж сам Человек так сказал! Пусти, пусти меня!
Со вздохом я выпускаю. И оно резво подскакивает к окну, ложится животом на подоконник и поднимает занавеску. Я прокрадываюсь к стене последним. Верьем пододвигается, уступая мне место, и я открываю форточку.
Шпац с упоением внюхивается, прикрывая веки и подавшись вперед.
Я складываю руки на груди. Не хочу смотреть на улицу.
– Топчутся. Волнуются, – говорит оно. – Жуткие невротики.
Верьем смеется, попутно выбираясь из пальто.
– Это и так понятно. Что-нибудь, чего невооруженному глазу не видно?
Шпац задумчиво поднимает глаза к потолку. Морщится переносица. Я делаю незаметный шажок вбок.
– Кофе... Шерсть... Не-а. Далековато. Вы мне своими идеями и переживаниями весь эфир провоняли.
– Надо спросить, чего хотят.
И они оба смотрят на меня, а я поначалу пугаюсь, но потом понимаю. Закатываю глаза, как Ненависть.
– Ладно. Только, пожалуйста, давайте осторожнее.
– Ура! – Шпац радостно прижимается губами к моей щеке и с победным воплем несется в сторону дивана, перегородившего вход в дом.
Еще некоторое время мы с Верьемом наблюдаем усиленное кряхтение в попытках сдвинуть предмет мебели. Я задумчиво вожу пальцами по щеке.
Когда диван сдвигается ровно настолько, чтобы открылась дверь, щелкает замок. Мы с Верьемом подходим и встаем позади Шпац молчаливыми телохранителями. В разы более слабыми, чем охраняемое. Оно тем временем снимает засов и распахивает калитку, заставив вздрогнуть людей снаружи.
– Вот они мы! – восклицает Шпац, протягивая в стороны руки. – Открыты любым видам атак!
Повисает удивленное молчание. Наружные переглядываются. Они слегка обомлели, что успокаивает меня, ведь обомлевшие редко опасны. Еще я понимаю, что могу наконец разглядеть их вблизи. Совсем не то, что на сцене. Кудрявый мужчина, высокий, хоть и пониже Верьема, с усталым небритым лицом, замученным, наверное, ночами работы. Правую бровь разделяет полоса шрама, прямоугольные очки прячут глаза. И меня это дико раздражает – что я не могу прочитать его дурацкие глаза за обманками-стеклами. На нем нет шапки, а волосы разрастаются во все стороны, словно непослушный куст, из-за чего ушей совсем не видно. Девочка рядом выглядит совершенно растерянно. Румянец то ли от холода, то ли от волнения покрыл все ее лицо, ветер треплет взлохмаченные русые волосы, выбившиеся из косички. Губы в жалобной улыбке обнажают ряд передних зубов с щербинкой.
Первым опомнился мужчина.
– Не откажете мне в услуге? – шустро спрашивает он, непонятно, к кому обратившись.
– Д-да, конечно... – неуверенно отвечаю я.
– Это еще какой? – щурится Шпац.
Верьем промолчал.
Мужчина кивает, ничего не говорит, выуживает из кармана блокнот и шустро туда что-то записывает. Потом окидывает взглядом всех нас еще раз и возвращается к странице.
– Он все запоминает и записывает, – говорит девочка у его плеча. – Все-все.
Мужчина болезненно косится в ее сторону, но молчит. Кажется, это был секрет, который не стоило выдавать.
– Прошу прощения, я начал не с того, – говорит он, заталкивая блокнот обратно в карман.
– Мы тоже, – Верьем оттесняет рукой Шпац и ступает на улицу. Как был, в одной рубашке. – Здравствуйте, рады приветствовать, и чего вы хотели?
Мы торопимся выйти следом за ним, я притворяю дверь.
Кудрявый смотрит Верьему в глаза, но вдруг вздрагивает и моргает. Я мстительно улыбаюсь.
– Да, здравствуйте... – говорит он, впиваясь взглядом уже в Шпац. – Простите, что сразу не подошел, но... как бы это сказать помягче... меня очень заинтересовало то, что произошло в лектории.
Я хмурюсь.
Еще бы...
– О, эти пустяки? – Шпац отмахивается. Тем не менее, отпихивает Верьема и приближается к незнакомцам. – Я и не такое могу. И не только такое. Ты даже не знаешь, какие секреты способна разгадывать эта штука! – оно касается пальцем кончика носа. – Чуть скрытые за запахом духов или совсем потаенные, которые ни один нос во всем мире не учует.
Кудрявый с интересом приблизился.
– То есть ты обладаешь такой чувствительностью, невероятной мощи силой, так еще и хищник? Любопытно...
Он тянется к лицу Шпац, видимо, чтобы проверить на наличие клыков, но Шпац поспешно делает шаг назад, а мы напрягаемся.
– Эй, эй, руки! – восклицает оно. – Только смотреть и не трогать!
– Мои извинения, – говорит человек, опомнившись. – Просто никогда ничего подобного не видел. Никого, – поправляется он поспешно.
– Ну так смотри, – великодушно разрешает Шпац. – Наслаждайся.
Кудрявый усмехается. С улыбкой кивает, извиняется снова и тянет из кармана блокнот.
Что-то в нем не так. В этом его блокноте, в записях, во взгляде, окинувшем девочку, когда она нечто лишнее нам сообщила. Что-то не дает мне покоя. И в том, как он сначала крадется до самого нашего дома, незаметный глазу, а потом стучится в дверь и учтиво извиняется. Мне не дает покоя его жгучий интерес в глазах под стеклами, его прищур, шрам на брови и спрятанные уши. Он совсем не местный. Непохожий ни на мьюта, ни на человека. И я не могу представить ему места на этой земле вообще. Он как выдумка.
Меня вдруг трогает дрожь осознания. Он и есть выдумка. Кудрявый. Человеческий. Ученый. Может, это лишь совпадение, может, такими кишат далекие города за горизонтом, но ведь он весь словно вылез из истории. Могли ли мы оживить легенду?
Я поднимаю на него взгляд с новым удивлением. Со старательной попыткой осознать его. Кудрявому мой взгляд, кажется, не нравится, и темные глаза из-под очков смотрят с недоверием. Пускай. Я его не выдам.
– Ладненько, – вдруг произносит Шпац и сует ручки в карманы шубы. – Теперь моя очередь задавать вопросы.
– К вашим услугам, – слегка шутливо отзывается кудрявый. Но я слышу усталость в его замученном голосе.
– Ты же человек?
– В общем смысле этого слова да. Я, можно сказать, человек.
– А она?
– Да.
– Где вы живете?
– В доме возле хижины мясника.
– О, там хреново.
Кудрявый вздыхает без улыбки.
– Может, лишь слегка.
– Чего же тут забыли люди?
– Я приехал по одному личному делу, потом решил остаться. Сейчас я хочу изучить самых выдающихся духов вашего Общества.
Шпац заметно расцветает – щеки налились румянцем, в глазах появился блеск.
– И я – одно из них?
– Теперь ты самое главное из них.
Ему становится сложно сдерживать важную улыбку. Но лесть кудрявому не помогла: Шпац лишь хрустнуло пальцами и продолжило допрос.
– Так вы из Общества с забором или без?
Мужчина даже усмехается, а девочка рядом вопросительно на него смотрит.
– Мы ни из какого Общества. Мы жили некоторое время в том, которое, как вы выражаетесь, «без забора». В широких кругах людей оно называется Прогрессивным, – он морщится, – а то, «с забором», – Умирающим.
Верьем грустно улыбается чему-то своему и чертит носком ботинка на снегу бороздку.
Шпац задумчиво мычит.
– И чем вы там занимались?
– Работой. У меня несколько проектов, которые имеют место до сих пор, и в некоторых из них я все еще принимаю участие.
– Зачем?
– За деньги.
Шпац недоуменно оборачивается на нас с Верьемом.
– Я объясню тебе попозже, – шепчет Верьем ему на ухо.
Само собой, Шпац слишком гордое, чтобы упустить шанс возразить и возмущенно отказаться, но я уже вижу их вечер за чаем под желтой лампочкой, где оно с насупленным видом, скрывая интерес, слушает и кивает.
– Зачем же ты уехал? – спрашивает Шпац.
Лицо человека вдруг вздрагивает, и он темнеет. Девочка незаметно берет его за пальцы, но он отдергивает руку.
– Ладно, Шпац, отстань от человека, – прошу я. – Не видишь, не хотят на твои вопросы отвечать.
– Ладно-ладно! Тоже мне...
– Может, вы представитесь? – пытаюсь я исправить ситуацию.
– Да, разумеется! – оживает кудрявый и поправляет очки. – Я Чет. Это моя ассистентка и подопечная. Пфек.
– Шпац!
– Верьем.
– Лейтль. Очень приятно.
Мы по очереди жмем его широкую шершавую ладонь, но все замирает, когда Шпац протягивает руку девочке.
– Ой... – робко выдает она, дотрагиваясь пальчиком до предоставленной ладони.
– Будь вежливой, – напряженно просит Чет.
– Извините! – обращается она к Шпац. – Я никогда не общалась с кем-то вроде вас. В смысле, с мьютом.
– Да ладно, мы не страшные, – отмахивается оно. – Просто маленькие и рудиментов у нас поменьше вашего будет.
Я пораженно молчу. Хотя это и большое облегчение – что Шпац отказало себе в удовольствии напугать новую знакомую.
Они с учтивыми улыбками жмут друг другу руки.
– Не хотите зайти на чай? – предлагает Шпац. – И, раз уж вам все равно придется изучить меня, не хотите ли переехать из ужасающей дряхлой развалины сюда? Полдома свободно, выделим вам комнату. В двух шагах лес, в двух тысячах шагов – соседи. Тишина и спокойствие.
Пфек снова смотрит на Чета. С просьбой, как мне кажется.
– Мы можем над этим подумать, – хмурится он. – За чаем. Спасибо.
Верьем придерживает дверь. И они все втроем скрываются за проемом, растворившись в теплоте дома.
– Ненависть будет просто в ярости, – качаю я головой.
– Та-ак точно, – в предвкушении отзывается Шпац.
Снег искрится под отсветом деревенских фонарей. Хрустит у меня под ногами, а в воздухе раскачиваются осколки этого блеска, как частички чего-то единого, переливающегося и беспросветного, притягивающее их к себе. Щеки обкусывает мороз, руки покрылись красным одеревенением. Я иду вдоль дороги по вытоптанному снегу, чтобы не оставлять следов. Из сумки через плечо дурно пахнет, но тому, кому я несу сумку, это даже нравится.
Стало сложнее выбираться из дома. Меня сегодня точно видел Верьем, сидящий на кухне. Я не знало, что он засиживается так поздно. А он поднял глаза от записей, кивнул и сказал: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Мне почему-то стало стыдно. Никогда раньше не было, но сегодня вот стало. И я ступило за порог, держа это чувство внутри, позволив ему разлиться и плескаться в организме, пока мороз не заставил его вновь застыть. Я знаю, что делаю.
Поворот между указателем и заброшенной хижиной. Деревья встречают меня мягкой тьмой. Щелкает кнопка фонаря.
Я плыву наугад, переступая поваленные стволы и огибая рощи. Теплое пятно желтого света блуждает в черноте. Мне не нужно Его искать, Он всегда добирается до меня сам. Сгребает в охапку и обступает со всех сторон, подменяя окружающие стволы на своих скрюченных длинных посланников. И я втягиваю носом его запах, переступая четкую границу разрыва снега и промерзшей черной земли. Стаскиваю и убираю сапоги. Здесь мне нужен компас.
Еще несколько километров странствования во влажной тишине. Порхающие крылья тьмы над моей головой, всплывающие во мраке деревья. Корявые лабиринты неисчисляемых дорожек впереди. И, как всегда, как только я начинаю думать о том, что ее сегодня не найду даже с компасом и фонарем, она отзывается тихим звоном. А я ступаю медленно-медленно в страхе спугнуть находку, хоть и хочу рвануться и побежать на звон. Поляна. Хижина. Снежные крохи долетают до поросшей мхом крыши и оседают на ней новой шапкой. Единственный белый островок среди черной земли. Скамья, заколоченные окна и колокольчики на ветру. Я расстегиваю куртку – здесь слишком тепло, Мертвый Лес не подвластен смене сезонов – и шагаю навстречу высокой траве.
Оказавшись у дома, я уже тороплюсь. Боюсь опоздать. Свешиваю сумку и раскрываю ее. Главное – не опоздать! Достаю шуршание белого пергамента, вынимаю оттуда вонь, купленную большими усилиями. И проделываю то, чему училось упорно и преданно, попытки чего слышали пустые поляны и ручей, деревья и далекие птицы. Мой свист подрывается с земли, взмывает в воздух, продирает тишину, трогает ветки и колокольчики и разносится во все стороны. Теперь остается только ждать. И я усаживаюсь на куртку. Он никогда не заставляет себя долго дожидаться. Он никогда не опаздывает.
Вдали раздается хруст сломанных веток. Грузное тело пробирается сквозь деревья. Все так же разрушительно, но уже более осторожно. Он выходит на поляну. Оглядывает меня, ревет и грузно усаживается, постукивая о землю обрубком хвоста. Обломки крыльев, три здоровые лапы и одна поврежденная. Всегда теперь одна поврежденная. Я улыбаюсь, вытаскивая мясо из бумаги.
– Здравствуй, приятель. Ты голодный?