Жажда...

От муки, которую я слышу в его голосе, сердце в моей груди начинает биться медленно и гулко.

Разумеется, какая-то часть моего сознания не может представить себе тот мир, о котором он говорит, ведь сейчас я живу в мире, словно взятом из романа, написанного в жанре фэнтези, – в мире, полном фантастических существ и тайн. Но другая часть меня – и она больше – просто-напросто хочет, чтобы Джейден знал: о каком бы мире он ни толковал и что бы там с ним ни происходило, я на его стороне.

Я не спеша глажу ладонями его грудь и покрываю поцелуями его горло. От него опять пахнет апельсинами, а еще снегом, и я погружаюсь в этот аромат, упиваюсь вкусом его кожи, звуками его дыхания.

Его ладони ложатся на мои бедра, и глубоко в его горле рождается стон, а тело прижимается к моему. Это так прекрасно – он так прекрасен. Меня никогда еще так интимно не касался ни один парень, и я никогда еще этого не хотела, но когда речь идет о Джейдене, я хочу всего. Хочу чувствовать все, испытать все. Возможно, не сейчас, когда мы у времени в долгу, но скоро, скоро.

Но я также хочу узнать, что причиняет ему такую боль. Не затем, чтобы забрать ее у него – я осознаю, что это невозможно, – а затем, чтобы разделить ее с ним. Чтобы понять. А потому я скатываюсь с него как раз тогда, когда все становится по-настоящему интересным.

Он, конечно же, поворачивается вместе со мной, и теперь каждый из нас лежит на боку лицом к другому. Его рука обвивает мою талию, ладонь лежит на моем бедре, и какой-то части меня хочется сейчас одного – опять приникнуть к нему, и пусть случится то, что должно случиться.

Но Джейден достоин большего. И я тоже.

Посему я обхватываю ладонью его правую щеку, ту, которую не пересекает шрам, затем подаюсь вперед, пока наши губы не оказываются в такой близости, что мы вдыхаем и выдыхаем один и тот же воздух.

– Поверь, я лучше, чем кто-либо, понимаю, если ты не хочешь говорить о том, что с тобой произошло, – шепчу я. – Но ты должен знать – если тебе когда-нибудь захочется этим поделиться, я буду рада тебя выслушать.

В моих словах нет ни капли лжи, они искренни и идут от сердца. Должно быть, Джейден это чувствует, ибо вместо того, чтобы отвергнуть мое предложение с порога, как я ожидала, он неотрывно глядит на меня, и в его глазах я вижу сейчас нечто такое, чего никогда не надеялась увидеть в них прежде.

Он целует меня – долго, неспешно, глубоко, затем садится, уперев локти в колени и уронив голову на руки. Я тоже сажусь, потому что не могу оставить его одного с этим... чем бы это ни оказалось, и, прижавшись к нему сзади, начинаю целовать его плечи, спину и затылок.

А затем говорю:

– Расскажи мне, – неожиданно мне кажется, что ему настолько же необходимо услышать от меня эти слова, насколько необходимо рассказать ту историю, которая сейчас жжет его изнутри.

Не понимаю, чего я ожидала – что он расскажет эту свою историю урывками или же одним духом, – но знаю точно, что, когда он наконец начинает говорить, его слова становятся для меня полной неожиданностью.

– Хадсона убил я.

Меня пронзает ужас:

– Хадсона? Твоего...

– Моего брата. Да. – Он проводит рукой по лицу.

Меня обуревают эмоции – шок, который на самом деле являет собой не шок, а нечто иное, – а также ужас, горечь, тревога, жалость, боль. Этот список можно продолжать и продолжать. Но надо всем этим преобладает неверие. Как бы он ни был опасен, я не могу поверить, что Джейден способен намеренно причинить вред кому-то, кто ему небезразличен. Возможно, все остальные – это для него и законная добыча, но не те, кто, по его мнению, находится под его защитой. За последнюю неделю я это уже поняла.

А раз так, надо полагать, что произошло нечто ужасное, по-настоящему ужасное. Каково это – жить, обладая такой силой?

Каково это – жить, зная, что достаточно допустить минутную неосторожность, на миг упустить контроль, и ты все потеряешь?

– Что произошло? – спрашиваю я наконец, видя, что он продолжает молчать.

– Это неважно.

– А я думаю, что важно. Я не могу себе вообразить, что ты намеренно причинил вред своему брату.

Он поворачивается ко мне, и в глазах его я снова вижу ту зияющую пустую черноту, которую ненавижу все больше и больше.

– Тогда у тебя недостаточно живое воображение.

От мрака в его голосе меня пробирает страх.

– Джейден. – Я нежно кладу ладонь на его руку.

– Я не собирался его убивать, Ханна. Но неужели ты в самом деле думаешь, будто намерения имеют хоть какое-то значение, когда человек уже мертв? Я же не в силах вернуть Хадсона к жизни просто потому, что не хотел его убивать.

– Я понимаю это лучше, чем кто-либо.

– Меня все еще мучают воспоминания о той ссоре, которая произошла между моими родителями и мной перед самой их смертью.

– В самом деле? – вопрошает Джейден.

– Ты понимаешь, каково это – когда ты способен, взмахнув рукой, сделать вот так? – И пару секунд спустя все в комнате, за исключением кровати, на которой мы сидим, поднимается в воздух. – Или вот так? – Все с грохотом падает на пол. Одна из гитар разламывается на куски. Стекло на одной из фотографий разлетается вдребезги.

Я молчу, ожидая, когда пройдет шок, чтобы сказать что-то вразумительное.

– Возможно, ты и прав, – отвечаю я наконец. – Возможно, мне и не понять, каково это. Но я знаю – твой брат не захотел бы, чтобы ты так изводил себя из-за того, что произошло с ним.

Джейден смеется, и в его смехе звучит насмешка.

– Вполне очевидно, что ты не знаешь, каким был Хадсон. Или каковы мои родители. Или Лия.

– Лия винит тебя в смерти Хадсона? – с удивлением спрашиваю я.

– В его смерти Лия винит всех и вся. Будь у нее такая же сила, как у меня, ее ярость испепелила бы весь мир. – Он смеется опять, но теперь в его смехе звучит только горечь.

– А что твои родители? Не могут же они возлагать на тебя ответственность за то, над чем ты был не властен?

– Кто сказал, что я был не властен? У меня был выбор. И я выбрал. Я убил его, Ханна. Убил намеренно. И сделал бы это еще раз.

От его признания мне становится не по себе – а также от холодности, которой наполнен его голос. Но я достаточно узнала о нем, чтобы понимать – он всегда выставляет себя в самом ужасном, самом невыгодном свете.

Джейден предпочитает видеть себя в роли злодея, даже если на самом деле он жертва, а отнюдь не злодей.

– Хадсон был первенцем, – наконец продолжает он. – Принцем, который должен был стать королем. Идеальным сыном, который после смерти стал еще более идеальным.

В его словах нет горечи, а есть только бесстрастие, благодаря которому можно легко читать между строк.

Однако я не могу не спросить:
– А ты?

– Я? Определенно нет. – Он смеется. – Что хорошо. Очень хорошо. Я никогда особо не стремился стать королем.

– Королем? – повторяю я, поскольку, когда он впервые произнес это слово, я подумала, что это метафора. Своего брата он тогда назвал принцем, но теперь, когда он употребил это слово опять, по отношению к себе самому, я не могу не переспросить.

– Да, королем. – Он вздергивает одну бровь: – Разве Авани тебе не сказала?

– Нет. – Мне хочется спросить: «Королем чего?», но для этого сейчас, пожалуй, не самое подходящее время.

– Что ж, вот я весь перед тобой. – Он отвешивает мне шуточный поклон: – Следующий государь вампиров к твоим услугам.

– Понятно. – Не знаю, что еще можно сказать в ответ на это откровение. Кроме разве что: – Им должен был стать Хадсон, да? А поскольку он погиб, значит...

– Вот именно. – Он чмокает уголком губ в знак того, что я угадала. – Я его сменил. Новый наследник престола.
И будущий король.

С ума сойти. Чем вообще занимается король вампиров? Стало быть, поэтому все и относятся к Джейдену с таким почтением? Потому что он королевских кровей? Но при чем тут драконы? При чем тут ведьмы и ведьмаки?

– Однако я, разумеется, также убийца предыдущего наследника престола, – продолжает Джейден, – что среди представителей другого вида могло бы вызвать кое-какие проблемы. Но в мире вампиров сила определяется тем, что ты можешь защитить... и что ты можешь взять. Так что для того, чтобы стать самым грозным и чтимым вампиром в мире, мне пришлось сделать только одно – убить моего старшего брата.

Джейден чуть заметно пожимает плечами в знак того, что он находит все это забавным и что ему на все это наплевать.

Но я на это не ведусь.

– Но убил ты его не поэтому, – добавляю я, ибо думаю, что ему необходимо услышать от меня эти слова.

– По-моему, мы уже пришли к выводу, что мотив значения не имеет.
Представление в конечном итоге становится истиной, даже когда оно неверно. – В последних четырех словах заключена боль, хотя тон, которым Джейден произносит их, начисто лишен эмоций. – Особенно когда оно неверно. Ведь историю пишет победитель.

Я кладу голову ему на плечо – это жест утешения.

– Но ведь победитель – это ты.

– В самом деле?

На это у меня нет ответа, так что я даже не пытаюсь его дать. Вместо этого я прошу Джейдена сказать мне правду.

Его правду.

– Почему ты убил Хадсона?

– Потому что его нужно было убить. А сделать это мог только я.

Эти слова повисают в воздухе, и я пытаюсь понять, что они значат.

– Значит, Хадсон был так же силен, как ты?

– Таких, кто был бы так же силен, как я, нет. – Нет, это не хвастовство – видно, что он чуть ли не стыдится этого факта.

– Почему? – спрашиваю я.
Он опять пожимает плечами:

– Генетика. Каждое новое поколение прирожденных вампиров сильнее того, которое предшествовало ему. Разумеется, из этого правила бывают исключения, но чаще всего получается именно так. Вот почему нас так мало – полагаю, природа сохраняет равновесие. И поскольку мои родители происходят из двух наиболее древних семей и сами обладают неимоверной силой, неудивительно, что, когда они сочетались браком, их потомство...

– ...может в прямом смысле слова сотрясать землю.

Он улыбается – впервые с момента начала этого разговора.

– Да, что-то в этом духе.

– Права ли я буду, если выскажу предположение, что Хадсон не очень-то ответственно пользовался своей силой?

– Так ведут себя многие молодые вампиры.

– Это не ответ. – Я поднимаю бровь и жду, чтобы он посмотрел на меня. Это занимает больше времени, чем следовало бы. – А вот ты кажешься мне очень ответственным.

Он выгибает брови и демонстративно обводит взглядом разгром, который учинил в своей спальне.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю. Хадсон... – Он вздыхает: – У Хадсона были грандиозные планы. Он всегда старался дать вампирам больше денег, больше силы, больше власти, что само по себе нельзя счесть чем-то плохим.

Меня так и подмывает не согласиться. Ведь если ты намереваешься заполучить больше силы, денег и власти, ты должен откуда-то это забрать. А история показывает, что при отъеме любой из этих трех вещей с людьми, у которых ее отнимают, обходятся не слишком гуманно.

– Но где-то на пути следования этим планам он сбился с пути, – продолжает Джейден. – Он был так занят тем, чего мог бы достичь, и тем, как этого можно было достичь, что ему не приходило в голову остановиться и поразмыслить, стоит ли вообще добиваться этих целей.
Я пытался убедить его сдать назад, прислушаться к голосу разума, но поскольку Лия и моя мать продолжали лить ему в уши всю эту хрень о том, что он, мол, Избранный, достучаться до него стало невозможно. Никто уже не мог заставить Хадсона понять, что его представление о явном предназначении... неприемлемо, особенно потому, что эти его планы включают в себя... – Голос Джексона затихает, с минуту он продолжает молчать, и взгляд у него делается такой, словно мыслями он сейчас далеко, в другом времени и в другом месте.

– Отношения между вампирами и теми, кто меняет обличья, всегда были напряженными, – продолжает он наконец, и в его тоне звучат такие нотки, будто он оправдывается, чего прежде я никогда за ним никогда не замечала.

– Мы никогда по-настоящему не ладили ни с волками, ни с драконами; они не доверяют нам, а мы, конечно же, не доверяем им. Так что, когда Хадсон разработал план, как нам... – он рисует в воздухе кавычки, – «поставить меняющих обличья на место», многие решили, что в этом что-то есть.

– Но не ты.

– Я считал, что нападки на человековолков – это несправедливость. А потом они стали здорово смахивать на геноцид. Особенно когда Хадсон начал прибавлять к своему списку и других сверхъестественных существ – и даже тех вампиров, которые стали ими не в силу рождения, а в результате укуса. И дело обернулось скверно.

– Насколько скверно? – спрашиваю я, хотя вовсе не уверена, что в самом деле хочу услышать ответ на этот вопрос. Ведь сейчас Джейден мрачен, как никогда. И к тому же употребляет такие слова, как «геноцид».

– Скверно. – Похоже, он не желает вдаваться в детали. – Особенно если учесть нашу историю.

Пробелы в моих знаниях не позволяют мне понять, о какой истории он толкует. Но вместо того чтобы задать вопрос, я отмечаю про себя, что надо будет поискать ответы в библиотеке или расспросить Авани.

– Я пытался урезонить Хадсона, взывал к его разуму и даже обратился к королю и королеве, надеясь, что хотя бы они смогут его вразумить.

Я отмечаю про себя, что он называет своих родителей королем и королевой, а не мамой и папой, и на секунду переношусь мыслями в первый день нашего знакомства. К шахматному столику, королеве и тому, что он сказал об этой королеве, которую я тогда сочла всего лишь шахматной фигурой.

Теперь же мне все становится ясно.

– Но они не смогли.

– Не захотели, – поправляет меня он. – И я попытался поговорить с ним еще раз. С ним также говорили и Джош, и Брайс , и несколько других из числа тех, кто должен был закончить школу вместе с ним. Но брат ничего не желал слушать. И однажды развязал схватку, которая могла бы разнести в клочья весь мир, если бы ее не удалось остановить.

– И тогда вмешался ты.

– Мне казалось, что я смогу все уладить. Смогу его вразумить. Но из этого ничего не вышло.

Он закрывает глаза и из-за этого начинает казаться таким далеким.

Пока не открывает их, после чего мне становится ясно, что мыслями он сейчас еще дальше отсюда, чем думала я.

– Знаешь, каково это – обнаружить, что твой брат, с которым ты рос и которого чтил, есть полный и законченный социопат? – спрашивает Джейден тоном, который звучит трезво и здраво и оттого кажется мне еще более ужасным. – Можешь ли ты представить себе, каково это – знать, что если бы не твое слепое и бездумное преклонение, если бы ты прозрел раньше, то множество людей остались бы живы? Мне пришлось убить его, Ханна . У меня не было другого выхода. И, по правде говоря, я об этом даже не сожалею. – Последние слова он говорит шепотом, как будто ему стыдно их произносить.

– Этому я не верю, – говорю я, ибо от него исходит чувство вины, и мне становится так больно за него, как ни за кого и никогда. – Я уверена, что это было необходимо. Уверена, что ты сделал это потому, что тебе пришлось это сделать. Но я не могу поверить, что ты не сожалеешь о том, что ты его убил. – Джейден слишком долго изводил себя этими мыслями, чтобы это и в самом деле было так.

Он отвечает не сразу, и я не могу не гадать, не сделала ли я что-то не то. Не стало ли ему из-за меня еще хуже?

– Мне жаль, что пришлось его убить, – говорит он наконец, прервав долгое молчание. – Жаль, что мои родители превратили его в такое чудовище. Но я не жалею о том, что его больше нет. Если бы он не погиб, никто в мире не мог бы чувствовать себя в безопасности.

От этих слов у меня падает сердце. Я ощущаю инстинктивное желание сказать, что это не так, но я же видела, насколько Джейден силен. Я видела, что он может сделать, когда у него все под контролем, и на что он способен, когда утрачивает контроль. Если похожей силой обладал и Хадсон, не имевший нравственных принципов Джейдена, чтобы держать ее в узде, то я себе даже не представляю, что могло бы произойти.

– А ты обладал такой же силой, как и он, или...

– Хадсон мог кого угодно убедить сделать все, что угодно. – Его тон так же бесстрастен, как и его глаза. – Нет, я не говорю, что он мог обмануть других, я хочу сказать, что он был способен заставить их делать то, чего хотелось ему. Он мог заставить их мучить других, мог заставить убить любого, кого хотел. Мог развязывать войны и взрывать бомбы.

По моей спине пробегает мороз. Я чувствую это даже до того, как Джейден смотрит прямо на меня и говорит:

– Он мог бы заставить тебя убить себя, Ханна. Или убить Авани. Или твоего дядю. Или меня. Он мог бы заставить тебя сделать все, чего ему хотелось, и он так и поступал. Опять, опять и опять.
Никто не мог его остановить. Никто не мог ему противостоять. И он это знал. И потому брал все, чего хотел, и готовился к еще большему. И когда он решил, что убьет человековолков, просто сотрет их с лица земли, я понял, что на этом он не остановится. За ними последуют и драконы. А также ведьмы и ведьмаки. Плюс те вампиры, которые стали таковыми не в силу рождения, а в результате укуса. И люди, обыкновенные люди.
Он собирался уничтожить их всех – просто потому, что мог.

Джейден отводит взгляд. Наверное, потому, что не хочет видеть мое лицо. Но мне нет нужды смотреть ему в глаза, чтобы понять, как ему больно, ведь я слышу это в его голосе, чувствую в напряжении его тела, прижатого сейчас к моему.

– Его поддерживало множество людей, Ханна. Они были готовы заслонить Хадсона собой, защищая его и те амбициозные цели, которые он поставил перед нашим видом. Я убил многих из них, чтобы добраться до него. А затем убил и его самого.

На сей раз, когда Джейден закрывает глаза, а потом открывает их опять, мне уже не кажется, что он находится где-то далеко. Вместо этого я вижу в них ту же самую решимость, которая позволила ему сразиться с Хадсоном и победить его.

– Так что я не сожалею о том, что убил его. Мне жаль, что я не сделал этого раньше.

Когда он наконец оборачивается ко мне, я вижу боль, скрывающуюся за пустотой, которая застыла в его глазах. Сейчас я жалею его еще больше, чем жалела своих родителей.

– О, Джейден. – Я обнимаю его, пытаюсь прижать к себе, но чувствую, каким неподатливым он стал.

– Его смерть сокрушила моих родителей и так ударила по Лии, что вряд ли она когда-нибудь сможет прийти в себя. До всего этого она была моим лучшим другом, а теперь не желает даже смотреть на меня. Брат Роба погиб в той же битве, сражаясь с армией Хадсона, и с тех пор Роб тоже стал сам не свой. Раньше мы с ним были друзьями, хотя теперь в это трудно поверить.

Он делает долгий судорожный вдох и опять приникает ко мне. Я крепко обнимаю Джейдена, прижимая к себе, но он высвобождается из моих объятий задолго до того, как ко мне приходит готовность отпустить его.

– С тех пор как Хадсон сотворил то, что сотворил, все изменилось и идет не так, как раньше. За последние пятьсот лет между разными видами сверхъестественных существ произошло три войны, и из-за Хадсона едва не разразилась четвертая. И хотя мы положили ей конец до того, как дело зашло слишком далеко, недоверие к вампирам, история которого насчитывает уже немало веков, опять вышло на передний план.
Добавь к этому еще и то, что многие своими глазами видели, какой силой обладаю я, и никто этому не рад. И можно ли их винить? Ведь откуда им знать, что я не стану таким же, как мой брат?

– Такое тебе не грозит. – Я в этом убеждена.

– Возможно, – соглашается он, хотя в этой его формулировке и звучит сомнение. – Но именно поэтому я и посоветовал тебе держаться подальше от Роба, и именно поэтому мне пришлось повести себя таким образом в зале для самоподготовки. Они объявили охоту на тебя сразу, стоило тебе только приехать сюда. Не знаю, почему это началось – то ли из-за того, что ты обыкновенный человек, то ли из-за чего-то такого, чего я еще не понял. Но я уверен, что это продолжилось и усугубилось из-за того, что ты моя, из-за того, что ты принадлежишь мне.

В его голосе снова звучит мука, сильнее, чем та, которую я слышала в нем прежде.

– Поэтому-то я и сам пытался держаться от тебя в стороне, – добавляет он, – хотя мы оба знаем, что из этого вышло.

– Значит, вот в чем дело, да? – шепчу я, когда столь многое из того, что он делал и говорил с тех пор, когда я попала сюда, наконец начинает обретать смысл. – Значит, вот почему ты ведешь себя так.

– Не понимаю, о чем ты. – Его лицо становится непроницаемым, но в глазах отражается настороженность, которая говорит, что я на правильном пути.

– Ты отлично понимаешь, о чем я. – Я накрываю рукой его щеку, не обращая внимания на то, как он передергивается, когда я касаюсь длинного шрама. – Ты ведешь себя так, потому что считаешь, что это единственный способ сохранить мир.

– Да, это единственный способ сохранить мир. – Впечатление создается такое, словно кто-то вырывает у него эти слова. – Мы балансируем на острие ножа. Один неверный шаг – и мир запылает. Не только наш мир, но и твой, Ханна. Я не могу этого допустить.

Конечно же, он не может этого допустить.

Другие могли бы отойти в сторону, сказать, что это не их дело. Убедить себя в том, что они ничего не могут поделать.

Но Джейден не таков. Он живет не по таким правилам. Нет, Джейден взваливает все на свои плечи. Не только то, что натворил и оставил после себя Хадсон, но и все то, что происходило до этого, и все, что произошло потом.

– И что же это значит для тебя? – тихо спрашиваю я, не желая пугать его еще больше. – То, что тебе придется отказаться от всего хорошего в своей жизни, лишь бы оставить все как есть для всех остальных?

– Я ни от чего не отказываюсь, а просто остаюсь самим собой. – Его руки сжимаются в кулаки, и он пытается отвернуться.

Но я не дам ему увильнуть, ведь теперь я наконец начинаю понимать, как у него получается мучить себя – и из-за смерти Хадсона, и из-за этой его новой роли, которая ему не нужна, но от которой он никак не может отвертеться.

– Все это чушь, – тихо говорю ему я. – Твое безразличие – это всего лишь маска, твоя холодность вызвана не тем, что ты будто бы не чувствуешь ничего, а тем, что ты, напротив, чувствуешь слишком остро. Ты так старался заставить всех считать тебя чудовищем, что поверил в это сам. Но ты не чудовище, Джейден. Как бы не так.

На сей раз он не просто отстраняется – он шарахается в сторону, как будто его тело обвил провод, через который идет ток.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – рычит он.– Ты воображаешь, что если люди боятся, если они ненавидят тебя, то они не посмеют выйти за рамки дозволенного. Не посмеют начать еще одну войну, потому что ты сможешь покончить как с нею, так и с ними самими.

О боже! Меня накрывает целая лавина боли, целая лавина одиночества, которыми наверняка доверху наполнена его жизнь. Каково же это – быть таким одиноким? Каково это...

– Не смотри на меня так, – приказывает он.

– Как? – шепчу я.
– Как будто я жертва. Или герой. Я не являюсь ни тем, ни другим.

На самом деле он и жертва, и герой, а также много кто другой. Но я понимаю, что, если я скажу ему это сейчас, он мне не поверит. А также не примет моего утешения после того, как я сорвала маску со всего того, что он скрывал, и показала нам обоим правду.

И я делаю то единственное, что могу сделать.
Зарываюсь руками в его волосы и притягиваю к себе.

И даю ему то единственное, что он готов принять от меня. Поцелуй...

_____________________________

🖤🖤🖤