Похитители древностей. Владыка времени.

Слишком низкий потолок не позволял распрямить шею. Сырые стены, закопченные от огня факелов, жадно впитывали последние остатки жизни. Тяжелое железо впивалось в кожу. Да осталась ли там вообще кожа? Или лишь одни только клочья, а под ними – кровавое месиво…

Душно… Чудовищно душно… или это не дают вздохнуть поломанные ребра…

Сквозь запекшиеся, чудовищно распухшие и растрескавшиеся губы не прорывалось даже стона.

Сколько он уже здесь? Несколько дней? А может, всю жизнь?

Он уже и не помнил другой своей жизни. Отсюда, из стылого подземелья, она казалась привидевшимся сном. Кажется, было что-то… зелень травы с нереально яркими пятнами одуванчиков, река, девушка… Да, господи, было ли это?..

В привычной и дружелюбной темноте вспыхнуло пятно света, и тело непроизвольно вздрогнуло. Тьма – это хорошо, это покой, почти отдых. Свет – это плохо. Значит, опять идут за ним. Опять будут мучить.

Больным глазам, привыкшим к тьме, даже неяркий свет факела уже сам по себе мука мученическая, он невольно закрыл глаза, но тут же снова открыл их: нельзя показать палачам, что боишься. Единственное, что он сейчас может, – это смотреть им в глаза, и они, не он, они – всегда первыми отводят взгляд. Значит, боятся! Его! Прикованного! Искалеченного! Он едва не рассмеялся.

В желтом круге света появилась рыжая борода и кажущееся плоским, словно блин, лицо, налитое кровью. Видно, честь нам явлена великая: сам пожаловал.

Водянистые глаза посетителя смотрят спокойно – нет в них ни грозовых всполохов, ни лютой злобы, которой, говорят, все злодеи отмечены. Словно болото, затянутое туманом…

– Не жалеешь ты себя. Смотри, до чего себя довел, – послышался голос рыжебородого. Спокойный голос – точь-в-точь к глазам. – А ведь из самых родовитых, по правую руку царя сидеть бы мог.

Распухшие губы повиновались с трудом, и сначала из них вырвался только невнятный сип.

– Ты теперь по правую руку, Григорий Лукьянович, – наконец, выдавил он. – Что же ты совсем о чести запамятовал?

Посетитель потеребил широкой рукой свою рыжую бороду и усмехнулся во весь толстогубый рот:

– О чем говоришь, боярин? Какая честь? Я – пес государев.

А из угла тоненько захихикали. Очень знакомо захихикали, между прочим. Приподняв, казалось, свинцовые веки, Глеб взглянул в направлении звука и, уже не удивляясь ничему, заметил в углу скорчившуюся фигурку. Старик с длинными косицами и раскосыми угольными глазами, казалось, получал искреннее удовольствие.

– Говорил тебе, однако! – прошамкал старый шаман и опять расхохотался противным дребезжащим смехом. – Молодой совсем, глупый…

Глеб с трудом разлепил тяжелые ресницы, и яркий солнечный свет больно, словно ножом, ударил по глазам. Запекшиеся, распухшие губы дернулись, но из них не вырвалось ни единого звука.

– Все хорошо, – словно сквозь пелену донесся до него чей-то смутно знакомый голос. – Тебе уже лучше. Врач от Евгения Михайловича приехал, говорит, кризис уже прошел.

Послышался легкий всплеск, и вслед за этим на лоб Глеба опустилась мокрая тряпка, слабо запахло уксусом.

– Ну и напугал ты нас!

Это уже второй голос. Тоже знакомый.

Глеб нахмурился, пытаясь понять, что это за комната и где он находится. Разве уже не в подземном каземате?..

– Ты поспи, – опять послышался первый голос. – Тебе сейчас спать полезно.

– Да, – подхватил второй, – а я тебе настойку сделал. Сам травы собирал. Моя бабушка в этом хорошо разбиралась и меня научила…

К губам подвинулись края кружки.

Глеб жадно глотнул. Жидкость сильно пахла травами и солнцем, а на вкус чуть горчила, но все же была приятной, живительной.

Он выпил все, что ему дали, и снова погрузился в сон…

Как ни странно, болезнь, вызванная отравлением от укуса подземной твари, оказалась тяжелой, но короткой. На третий день Глеб уже полностью пришел в себя. В голове роились обрывки воспоминаний: противное хихиканье лишившегося своего бубна шамана, рыжебородый Малюта Скуратов, казавшийся во время болезненной горячки реальнее всей окружающей реальности, Александра и Северин, ухаживающие за ним все это время, лысый улыбающийся доктор, укоризненно качающий головой: «И где же это тебя так угораздило!..» Этот странный клубок засел в голове, и Глебу почему-то казалось, что в нем содержалось что-то важное. Но вот что? Да разве теперь вспомнишь?.. Или это лишь мнимая важность, какая бывает после сна: проснешься и хмуришься, вспоминая – кажется, что-то необычайно важное, что-то особенное приснилось, а вспомнишь – пшик, ерунда ерундовская.

Глеб досадовал на то, что все так вышло, и они потеряли уйму времени зря.

– Ну, рассказывайте новости, – попросил он.

Вся команда собралась вокруг его кровати в гостиничном номере.

– Кирилл и его ребята уехали, – начала перечислять Александра, – мы с ними с того раза фактически не встречались. Разговаривала с Евгением Михайловичем. Он очень за тебя переживал. Врача присылал, даже сам хотел приехать. А по поводу Книги сказал, чтоб не волновались, что другие сколько сотен лет ищут и найти не могут, а мы, мол, за неделю отыскать собирались.

Глеб хмыкнул, и на сердце у него сразу стало легче. Им всем действительно повезло, что Евгений Михайлович когда-то разыскал и выбрал их. Он дал им шанс. А еще, если честно, редко встретишь такого заботливого и доброго человека. Даже в неудаче он сумел поддержать как никто.

– Все? – спросил Глеб.

Александра вдруг замялась, а обычно бледные щеки слегка порозовели.

– Нет, не все, – проговорила она. – Тебе тут часто звонили, с одного номера. Я думала, что-то важное, и взяла трубку…

Она замолчала.

– Ну? – неторопливо выдохнул Глеб.Лицо Саши тем временем приняло обычное спокойное выражение.

– Это была девушка, Ольга, очень о тебе беспокоилась. Я сказала, что ты в больнице и к тебе не пускают, – сказала она, глядя Глебу в глаза. – Я неправильно сделала?

Глеб вздохнул.

– Нет, спасибо. Правильно…

Ольга волновалась за него! Хорошо, что Саша взяла трубку, иначе Оля могла подумать, что он не хочет с ней разговаривать… Но уж лучше бы ей ответил Северин. Кто знает, что придет в голову девушке, если по мобильному молодого человека отвечает женский голос.

– Я сказала, что я твоя родственница, – добавила Александра, верно прочитав сомнения на его лице. – Мы ведь и вправду как одна семья.

– А Евгений Михайлович – наш добрый папочка! – радостно засмеялась Дина.

И обстановка окончательно разрядилась.

Потом Глеб, еще слабый после недавней болезни, стоял на крыльце и разговаривал с Ней.

– Ты не отвечал, и я очень-очень испугалась. Пожалуйста, не пропадай больше так неожиданно! Обещай! – взволнованно говорила Ольга.

Пообещать легко, но вот исполнить… И объяснить ей ничего нельзя. Это не его тайна. Ольге легко – на ней не лежит сейчас груз ответственности и тайны.

Глеб молчал, машинально обрывая лепестки с несчастного шиповника. Кстати, выпало, что «любит».

– Почему ты не отвечаешь? Ты меня совсем не любишь?

– Люблю, – отозвался он, кусая губы. – Прости, я… болел. Отравился…

Глебу ужасно не нравилась эта полуправда, которая, как всегда, была ближе ко лжи, чем к правде.

– Неужели действительно так сильно, что даже ответить не смог?

– Правда не мог. На меня болезнь как-то странно подействовала, я словно в забытьи был…

– Но теперь? Теперь тебе лучше? Хочешь, я приеду? Прямо сейчас?

Фоном в трубке звучал смех, скрипели качели. Видимо, она где-то возле детской площадки. Глеб представил Ольгу так явно, словно она находилась на расстоянии вытянутой руки от него – такая солнечная, такая трогательно-хрупкая!.. К горлу подступил спазм, а сердце глухо стукнуло в груди. Его сердце разрывалось от нежности. Он, Глеб, не сделал ничего, чтобы заслужить это счастье. Счастье вообще невозможно заслужить, оно всегда как драгоценный дар, неожиданный и щедрый. И дается ни за что.

– Я люблю тебя, – прошептал он в трубку, замирая от переполняющих грудь чувств.

– Я тоже, дурачок! – засмеялась Ольга. Светло засмеялась, радостно.

…Когда они наконец распрощались, договорившись о скорой встречи – только прощания заняли минут десять, – никто из них не решался нажать отбой, и они бесконечно повторяли друг другу «пока» и «целую» – Глеб заметил, что оборвал с десяток цветов, их лепестки лежали теперь у его ног.

«Надо завтра же утром выехать в Москву. Здесь делать нечего. И Библиотека наверняка где-то там. Коломенское, Кремль, храм Христа Спасителя… Возле каждого из этих мест есть река – то есть «мокрая дорога», и любое из них вполне способно оказаться тем, которое мы ищем», – думал он, не признаваясь даже себе, что больше всего влекут его в Москву отнюдь не поиски Книги.

Ближе к вечеру ребята собрались в кафе, чтобы обсудить текущее положение дел. Динка, почти совсем отбившаяся от рук, уминала огромное пирожное. Северин был сосредоточен и бодр, Александра же, во время болезни Глеба ставшая заметно мягче, опять отдалилась и сидела сейчас над своей чашкой кофе бледная и молчаливая.

– Не будем терять времени. Выезжаем завтра же, – объявил Глеб, оглядывая друзей.

– Ты точно не переоцениваешь свои силы? – недоверчиво спросил Северин. Остальные промолчали.

– Да я уже в норме. Завтра вообще как огурчик буду, – отмахнулся Глеб.

– То есть зеленый и пупырчатый? – продолжила известную шутку Динка. Александра посмотрела на нее строго.

– Ребят, все нормально, – в который раз повторил Глеб. – Я чувствую, разгадка нас ждет. Давайте рассмотрим все варианты. В Москве их больше, чем в любом другом городе. Сходим на места, Дина со своим чудо-прибором пошаманит… Евгений Михайлович прав, нам рано отчаиваться, поиски только-только начались.

– Ну смотри сам. Едем так едем, – согласился Северин.

После ужина они вернулись в гостиницу.

На веранде сидели парни, поселившиеся в комнатах, которые раньше занимала компания Кирилла. Эти не пели. Они пили пиво, громко переговаривались и слушали попсу. Так что Глеб с ностальгией вспомнил время, когда здесь звучали романтичные, приправленные ноткой грусти, песни. «А Кирилл, в сущности, неплохой парень», – подумалось Глебу.

На следующий день они уже были в Москве. Дорога действительно вымотала Глеба, так что, подъезжая к знакомым воротам, он глубоко вздохнул от облегчения. В этот раз Динка ехала с Северином. Сам Северин держался рядом с Глебом. Если позволяла дорога, он занимал место слева от Глеба, а Александра ехала справа, словно страхуя. Это очередное проявление внимания и заботы со стороны друзей тронуло Глеба. «Что-то сентиментальный я стал, хуже некуда», – думал он. А в голове вдруг всплыли события прошлого, задвинутые на самые дальние чердаки памяти.

Он уже привык бывать у Хохлика. Полюбил его пыльную, заставленную книгами и всякими редкостями квартиру и так же, как когда-то лез в драку из-за родителей, шел против всего класса, если сверстники решали устроить один из своих излюбленных приколов.

«Хохликов любимчик» – дразнили его, и Глеб принимал эту кличку, словно награду.

В один из выходных дней, который Глеб проводил у Хохлика, они долго разговаривали о таинственной Атлантиде.

– Пару лет назад, – рассказывал Хохлик, – я был на острове Санторин. Это в Эгейском море. Потрясающее место, вот посмотри, – и он протягивал Глебу пачку фотографий с ярко-синим морем и слоистыми трехцветными скалами – белыми, красными и черными. – Видишь, остров странной формы. Словно чашка, у которой отбили донышко, остались только края. Раньше это был круглый остров, но в результате извержения вулкана, произошедшего около тысяча шестьсот двадцать седьмого года до нашей эры – представляешь, как давно! – кратер провалился, унеся с собой большую часть земли, а пришедшая затем гигантская волна-цунами и груды обжигающего вулканического пепла довершили разрушения. Остров более никогда не поднялся, не достиг былой славы. А ведь еще задолго до греков на Санторине существовала великая цивилизация. Ученые называют ее Минойской. Двух-трехэтажные дома, украшенные великолепными фресками, все удобства зрелой культуры. Даже по немногочисленным дошедшим до нас свидетельствам очевидно, сколь развитый народ обитал в этих местах. Недаром есть версия, что именно Санторин и есть давно потерянная легендарная Атлантида.

Глеб, увлеченный рассказом, позабыл об осторожности.

– А если мои родители из легендарной Атлантиды? – вдруг спросил он.– То есть? – Хохлик машинально взъерошил свои и без того лохматые волосы и непонимающе посмотрел на ученика.

– Понимаете, мне иногда кажется, что они совершенно необыкновенные, – окончательно решился Глеб. – Ну, необязательно из Антантиды, но что-то такое? Они иногда снятся мне, только проснувшись, я не могу вспомнить никаких подробностей. Понимаете, они разговаривают со мной.

Хохлик кашлянул.

– Хммм… Глеб. А не кажется ли тебе, что это ты сам придумываешь? – наконец, выдавил он.

Вспышка гнева была такой яркой, что Глебу на секунду пришлось закрыть глаза.

– Я не выдумываю, Владимир Николаевич! – ответил он так яростно, что Хохлик смешался и поспешно заговорил о чем-то другом.

Больше они к этой теме в тот день не возвращались, и Глеб чувствовал растерянность, оставшись непонятым. Ему казалось, что молодой историк непременно его поймет и поддержит.

Но и это, как оказалось, было еще не все. Дальше дела пошли еще хуже…

Глеб встряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Теперь он стал умнее и не рассказывает то, что не нужно. Он научился отгораживаться и принимать меры предосторожности – просто так, инстинктивно и заранее. Теперь он уже не тот доверчиво-глупый мальчик. Он вырос, он окреп и оброс панцирем. Все его тайны останутся при нем.