Минус на минус
С нашей травмирующей велопоездки прошла неделя. Я всё ещё с улыбкой вспоминаю тот день — это было так мило: после ссоры с Тимом Сатуром мы смогли поднять друг другу настроение. Теперь я лучше понимаю кое-что о Джеффе: ему всегда не хватало родительского внимания, поэтому сейчас он гонится за каждой девушкой, пытаясь заполнить эту пустоту.
За эту неделю мы с Джеффом стали ещё ближе.
Сейчас я уже могу назвать нас друзьями. Я начала замечать его милые привычки:
Он постоянно крутит в пальцах ручку или вертит зажигалку, даже если не курит.
Когда нервничает — поправляет воротник или закатывает рукава, будто собираясь на бой. У него куча историй — половина наверняка приукрашены, но он рассказывает их так, что никто и не думает спорить. Он всегда опаздывает, зато делает это с драмой, влетая с фразами вроде: «Простите! Меня похитили но только что отпустили!» В тетрадях он рисует человечков с забавными рожицами на полях. Плачет на грустных мультиках, но делает вид, что это просто аллергия. Умеет плести браслеты из ниток, но об этом почти никто не знает.
***
Сегодня я помогала тёте с огородом — мы поливали грядки и болтали.
— Как хорошо, что ты приехала. Ты очень мне помогаешь, да и скучно тут было, — сказала Эстель, проходя мимо меня с лейкой.
Я промолчала. Мне стало интересно, что случилось с её мужем. Я знала, что он погиб, но не знала подробностей. Спросить было как-то неловко.. я не хотела бередить ещё не затянувшиеся раны.
Я начала говорить неуверенно:
— Слушай, Эстель… Мне немного неудобно такое спрашивать, но… Расскажи про своего мужа. Если не хочешь — не говори, можем сменить тему. Просто я подумала...
— Я хочу рассказать тебе, — перебила она. — Люблю, когда меня слушают о нём.
Продолжая работать, она вытерла пот со лба рукой, убрала волосы, лезущие в лицо, и начала говорить:
— Я впервые увидела его, когда он проходил практику у нас в Сольнето. Он собирал урожай на тракторе — вон там, — она махнула рукой за огород, на то самое поле, где мы фотографировались в первый день.
— Он был не отсюда, из соседней деревни. Тогда я подумала, что он симпатичный, но не обратила особого внимания. А потом он приезжал сюда с друзьями — погулять. Мы оказались в одной компании, и я узнала его имя: Марсель. Именно тогда я впервые услышала его голос и поняла, что влюбилась. Его голос для меня звучал как музыка. Ты ловишь себя на том, что хочешь слышать его снова и снова — не важно, что именно он говорит. Даже случайное «привет» может вызывать учащённое сердцебиение. Этот голос поселяется в голове и начинает жить там — как песня, которую не выключить, и не хочется. Он будто обладает своим собственным ароматом и цветом, и ты вспоминаешь его, когда тихо, когда скучно, когда одиноко.
Влюбиться в голос — это как влюбиться в чьё-то присутствие, ещё не зная прикосновений, не видя взгляда, но уже чувствуя близость, почти интимную, созданную лишь звучанием.
Это было странное, волнующее чувство — как будто внутри всё вдруг стало светлее, будто воздух наполнился чем-то искрящимся. Его голос обволакивал, проникал вглубь, оставлял след. Меня тянуло к нему.
Но у него тогда была девушка. Я не расстроилась — и так понимала, что шансы малы. Его лицо — юное, но уже мужественное — излучало спокойную силу. Высокие скулы, прямой нос, тёмные густые брови, под которыми прятались задумчивые, влекущие глаза. Волосы — густые, тёмные, коротко подстриженные. Всё в нём — от твёрдой линии подбородка до лёгкого наклона головы — казалось мне невыносимо прекрасным. Будто он был не человеком, а воплощением чьей-то самой чистой и доброй мечты. Я могла бы смотреть на него вечно — и каждый раз находить что-то новое: намёк на улыбку, тень усталости, мягкую заботу.
Потом он расстался с той девушкой, и всё лето мы проводили вместе. Мы были влюблены, но он так и не предложил мне встречаться официально. А потом я уехала учиться за границу, а его забрали в армию. Мы переписывались. Три года — только письма. Конечно, я приезжала на каникулы, мы виделись, но редко.
Как-то он написал: "Когда ты приедешь — мы поженимся".
Я ответила: "Как это — поженимся? Ты же даже предложения не делал!"
Он спросил: "А надо?" — Эстель тихонько рассмеялась. — Да, он был не особенно романтичным.
В общем, я приехала, мы поженились. Прожили вместе пару лет. Он пошел на работу в ночную смену. И в ту страшную ночь случилась катастрофа. Пожар.
Тогда у нас в гостях был Фадель — твой папа. Он сказал, что ему кто-то позвонил: "Там всё горит".
Я сразу села в машину и поехала к месту, где он работал. Когда приехала, там уже собралась толпа. — я посмотрела на Эстель и увидела, как её губы дрогнули, и в глазах показались слёзы. Мне стало не по себе — возможно, я зря спросила об этом…
— Начальство ходило мимо, — продолжила она тихо. — Никто ничего не говорил. Отмахивались, уверяли: "Всё под контролем". А потом вышли… и начали зачитывать список погибших.
Когда я услышала его фамилию — мой мир рухнул.
Сначала пришло онемение — словно всё вокруг застыло, а звуки стали глухими. Внутри разлилось пустое, холодное безмолвие. Мысль не успевала за реальностью, разум отказывался верить услышанному. Потом пришла боль — не резкая, а тягучая, давящая, будто что-то тяжёлое рухнуло в грудь. Глаза наполнились слезами, но я не сразу позволила им пролиться — в первую очередь была только пустота и отчаяние. Воспоминания о нём — его голос, шаги, прикосновения — вспыхнули в сознании и только усилили внутреннюю ломку. Мир вокруг казался уже другим, сломанным, лишённым смысла. Это была утрата не только любимого человека, но и части самой себя.
Я даже не помню, как вернулась домой. Следующее, что вспоминаю — похороны. Тогда мне было очень плохо. Истерика за истерикой. Но я ещё как-то держалась, до тех пор, пока не увидела его тело.
Потом мне сделали укол - успокоительное. После этого многое как в тумане, вообще ничего вспомнить не могу.
— Потом я, как его жена, начала мотаться по разным городам, — продолжила Эстель. — Разбиралась с документами, оформляла всё, что требовалось. Это немного отвлекало. Времени даже домой зайти не было.
- Власти выплачивали компенсации семьям погибших. Я тогда злилась, — сказала она тихо. — Никакие деньги не заменят его. Жалкие бумажки против жизни человека.
Она замолчала. Несколько секунд — только ветер, тихо шуршащий в листве.
— Вот уже прошло несколько лет. Все вокруг твердят: «Пора отпустить. Надо жить дальше. Найти нового мужа. Родить детей — пока не поздно». Но я не могу. Мне кажется, эта боль будет со мной вечно. - Слова её были простыми, но за ними стояла такая тишина и такое чувство, что у меня защипало в глазах. Я вдруг почувствовала, как по щеке катится слеза. Мне стало невыносимо жаль её.
Я никогда не была влюблена. Не теряла любимого. Но, наверное, это — как потерять саму суть жизни. Как будто воздух перестаёт быть воздухом, а дни — днями. Это слишком жестоко. Слишком.
Я тоже молчала. Не знала, что сказать. И, может, это было правильно — молчать.
Спустя какое-то время мы начали говорить о другом. О чём-то повседневном, лёгком.
И настроение словно облака чуть разошлись.
***
Вчера вечером нам с тётей пришла в голову классная идея. В Сольнето есть база отдыха, и мы решили поехать туда, чтобы разгрузить голову и немного отдохнуть. Тётя рассказала, что там есть уютные домики, беседки, пирс и лодки напрокат. Как только представляю выходные в этом месте, меня аж в дрожь бросает от предвкушения.
А ещё — приедет папа! У него выпало несколько выходных на работе, и он решил провести их со мной и Эстель.
Утром мы проснулись и поехали на велосипедах в магазин. Сейчас там почти не было людей, и мне было не так страшно. Продавщица оказалась очень милой женщиной: она всё время улыбалась и сама задавала вопросы, так что мне не пришлось ни о чём просить самой.
Я так гордилась собой — я купила всё сама! (Ну, почти.. Эстель стояла рядом.)
Конечно, когда я расплачивалась, у меня дрожал голос, а ладони вспотели. Я понимаю, что так просто от этого не избавиться, но всё равно я сделала это.
Доехав до дома, мы сразу начали собирать необходимые вещи и ждать папу.
Я аккуратно сложила крем от загара, купальник, сменную одежду и всякие мелочи. Эстель предложила позвать с собой семью Сатуров.
Я позвонила Джеффу — они согласились почти сразу, сказали, что давно не собирались всей семьёй.
Папина машина наконец свернула к нашему дому, я аж подскочила от радости.
Когда папа вышел, я бросилась к нему, а он, смеясь, поймал меня в объятия и закружил.
— Ты что, выросла за это время? — он потрепал меня по волосам.
Эстель тоже сияла, стоя чуть поодаль. Папа обнял нас обеих крепко-крепко, будто не видел тысячу лет.
Приехав на место, я увидела настоящую сказку. База отдыха пряталась среди высоких сосен, и воздух там был пропитан запахом хвои и свежести. Уютные деревянные домики с резными ставнями стояли вдоль аккуратных дорожек, между ними росли цветы — ромашки, люпины, маки. Тут и там стояли беседки с деревянными столами, укрытые от солнца лёгкими занавесками. Недалеко был пирс, который уходил прямо в гладкую, как зеркало, воду озера. На воде покачивались лодки — старенькие, но ухоженные. Тишину иногда нарушал чей-то весёлый смех или плеск воды.
Мы с тётей и Авророй Эдмундовной начали нарезать овощи. Фадель и Тим, кажется, поладили — они вместе готовили шашлыки на мангале и о чём-то оживлённо болтали.
Джефф и Кант устроили футбольный матч прямо на лужайке. Аврора ругала их за то, что они постоянно путались под ногами. Атмосферу дополняли птички, которые пели прямо над нашими головами.
Из радиоприёмника лилась музыка — играла Земфира.
В какой-то момент Джефф подошёл ко мне, встал рядом и начал пританцовывать, весело подпевая:
— Хочешь в море с парусааами...
Я на секунду замерла, слушая его.
— Ну как? — спросил он, хитро улыбаясь.
— Ужасно, — ответила я и изо всех сил старалась не рассмеяться.
— Ты жестокая, — обиделся он, но тут же продолжил танцевать, словно ничего не случилось.
Эстель и Аврора, наблюдая за этой сценой, переглянулись и рассмеялись.
— Пошлите все купаться! — заявил Кант. Он схватил меня за запястье и начал дергать за руку, настоятельно умоляя пойти с ним. Мы подошли к пирсу. Фадель поднял Эстель на руки и прыгнул с ней в воду. Тим последовал его примеру и сделал то же самое со своей женой. Я повернула голову и увидела ехидное выражение лица Джеффа.
— Только попробуй, Джефф, — сказала я как можно строже и попятилась назад, выставляя руки вперед.
— Ладно, ладно, — ответил он, но все равно улыбался, щурясь от солнца. Это выглядело подозрительно...
И вот тут Кант напал на меня сзади, схватил за руки, чтобы я не смогла вырваться, и передал меня Джеффу. Джефф поймал меня и понес к воде. В этот момент я заметила, как Кант смеется. Предатель!
Когда мы выбрались из воды, я показала Канту средний палец. Он мне больше не бро.
Мы отлично провели время, брызгались, прыгали в воду и смеялись до боли в животе. Потом мы взяли три лодки и отправились кататься по озеру: папа с тётей, Аврора с Тимом и Кантом, а я с Джеффом. Мы расплылись по разным берегам озера, и каждый наслаждался своей компанией. Джефф протянул мне наушник и включил музыку.
— Я не люблю музыку, — упрямилась я.
— Да ладно! Никогда не встречал человека, который не любит музыку! Как ты вообще до сих пор жила без музыки?
— Прекрасно.
— Ну а что ты делаешь, когда идешь по улице? Когда тебе грустно или плохо? Или когда занимаешься каким-то хобби? Музыка — как лучший друг, с ней ты не одинок, ты в классной компании.
— Значит, я прекрасно себя чувствую в одиночестве.
— Да на, послушай!
Он попытался вставить мне наушник в ухо, но попал в нос. Я сдалась. Заиграла «В жизни так бывает…».
— Это «Многоточие», — объяснил он.
— Не знаю таких.
— Да я уже понял, что ты пещерный человек.
Мы дослушали песню до конца.
— Ну как тебе? — спросил он.
— Не знаю. Грустная. У тебя все такие?
— Нет. Но «Многоточие» я включаю, когда мне грустно.
— Зачем слушать грустное, когда и так грустно?
— Ну, Элоди, ты же в математике шаришь? Должна знать, что минус на минус дает плюс! Когда грустно — включаю «Многоточие», когда весело — Gorillaz. Когда злюсь — слушаю «Касту», а когда творю — Эминема. Ну что, еще одну? Только я не знаю, что там будет. Этот диск — сборная солянка.
— Давай.
Заиграла «Невеста» Глюкозы.
— Я буду вместо, вместо, вместо неё — К моему удивлению, Джефф стал подпевать.
— Твоя невеста, честно, честное «ё»! — подхватила я.
У нас получился отличный дуэт. Мы допели песню, он нажал на паузу, и мы засмеялись.
— Вот и вычислили, что ты слушаешь музыку! — подколол он.
— Нет! Просто эта песня отовсюду играет, вот и запомнила слова. Но она мне нравится, — призналась я.
***
Вечером мы сидели у костра и жарили зефирки. Аврора рассказывала о своих картинах, а потом начала делиться позорными историями из детства Джеффа. Я смеялась, а он сидел рядом, недовольный. Джефф принес с собой йо-йо и, пытаясь не слушать маму и мой смех, безуспешно пытался проделывать трюки. Он прекратил играть только после того, как веревка запуталась в проводах его наушников. Я увидела, как он с напускной грустью вздохнул и принялся распутывать эту кашу.
Заиграла мелодия звонка на айфоне, и мы все стали переглядываться, пытаясь понять, кому звонят. Звонили Тиму. Номер был неизвестный, и он не хотел брать трубку — подумал, что это по работе. Он сказал, что хочет нормально отдохнуть, без суеты. Но спустя пару минут телефон зазвонил у Авроры. Она подняла трубку, и её взгляд сразу стал тревожным. Она слушала и сказала, что они немедленно приедут.
— Что случилось? — спросил мой папа.
— Наш старший сын попал в больницу, — ответила она.
Я посмотрела на Канта. У него намокли глаза. Он спросил:
— Что с ним случилось, мам?
— Сказали, потерял сознание и разбил голову, — ответила она, вставая. Она собиралась ехать в больницу.
— Но я уже выпил, — сказал Тим. — Кто поведет?
— Давайте я, — вызвался Фадель.
Мы ехали, и Кант вспоминал тот день, когда Стайл и Тим поссорились. Было раннее утро. Кант сидел на кухне и завтракал. В комнату зашёл Стайл, он редко приезжал, и Кант был ему рад.
— Только вернулся с работы? — спросил Кант.
— Да, — ответил Стайл, потирая глаза от усталости.
— Почему? Что случилось? — обеспокоенно спросил его младший брат.
— На курорте куча проблем, пришлось остаться подольше. Ты собираешься в школу? Могу довести.
— Можешь идти к себе, я сам поеду. Ты уже ел? Есть каша с рыбой, хочешь?
— Нет, лучше пойду полежу.
В комнату врывается злой отец:
— Ты только вернулся? На курорте так много проблем, а ты умудряешься гулять и веселиться!
Кант хотел заступиться за брата:
— Папа, он был...
— Не о тебе речь идёт, заткнись, — перебил его Тим.
— Можешь злиться на меня, но не срывайся на других, — ответил Стайл отцу, защищая младшего брата.
— Ты такой паршивый сын, не стоило доверять тебе управление бизнесом. С самого твоего рождения не было ни одного повода для гордости, — сказал отец, глядя на Стайла. Стайл посмотрел ему в глаза и улыбнулся, скрывая свою обиду.
— Это значит, мои усилия окупились? Потому что именно этого я и хотел. О дне, когда ты будешь мною гордиться, я буду жалеть больше всего. Я могу быть ещё хуже, вот увидишь, — сказал Стайл.
— Пошёл вон, — с ненавистью выпалил отец.
Стайл развернулся и направился к выходу. Кант вскочил со стула:
— Стайл! Куда ты идёшь? — он побежал за братом, но отец схватил его за локоть.
— Не останавливай его, пусть идёт куда хочет, — сказал Тим, и посмотрел в след уходящему сыну.
Кант повернулся к отцу, он был злым, и сквозь слёзы начал говорить:
— Если ты не знал, Стайла не было всю ночь. Он решал проблемы на твоём курорте, а ты тут... — он сделал паузу. — Я пообещал Стайлу, что когда вырасту, тоже буду помогать с курортом. Но теперь я хочу, чтобы он обанкротился.
— Кант! — крикнул отец.
— А ещё мне интересно, был бы ты нормальным отцом, если бы не этот дурацкий отель? — сказал Кант, и, не дождавшись реакции отца, ушёл, хлопнув дверью.
Отец остался в замешательстве. Он не знал, правильно ли поступил, нагнав на сына. Был ли шанс что-то исправить? Правда ли, что он так сильно ошибался? Тим оставил эту ситуацию без внимания, даже не попытался извиниться. Но сейчас он узнал, что Стайл потерял сознание из-за переутомления. Эта новость заставила его почувствовать себя виноватым.
Мы сидели в коридоре больницы, была уже ночь, и редко кто проходил мимо нас. Освещение в больнице слепило глаза. Вышел врач и сказал, что сейчас выйдет Стайл.
Когда Стайл вышел из палаты, его лицо было бледным, а шаги немного неуверенными. Аврора сразу подскочила к нему, её глаза полны беспокойства.
— Как ты, сынок? Чувствуешь себя лучше?
— Всё хорошо, мама, — сказал Стайл, и его взгляд скользнул мимо неё, остановившись на отце. В его глазах мелькнула тень напряжения.
— Я тогда пойду к себе в квартиру, отдохну, — произнёс Стайл. Тим встал со стула. Он сделал шаг к сыну и остановился. Глубокий вдох.
— Мне жаль, — начал он, глаза его встретились с глазами Стайла, и в его словах прозвучала искренность, которая раньше казалась почти невозможной. — Мне жаль, что я так сильно давлю на тебя. Мне жаль, что я принимал всё как должное. Мне жаль, что из-за меня наша семья оказалась в такой ситуации.
Он сделал паузу, словно не знал, как продолжить.
— Можешь ли ты простить меня?
Стайл молча подошёл к отцу, его шаги были спокойными, но в глазах отражалась не только усталость, но и тяжесть. Он сказал с явной болью в голосе:
— Мне тоже жаль, пап. Мне жаль, что я был эгоцентричным и в чём-то не преуспевал. Мне жаль, что я не старался понять тебя, что плохо говорил с тобой.
Отец мгновенно перебил его, будто не мог выносить эти слова:
— Вовсе нет, — сказал он, его голос был твёрдым, но в нём сквозила нежность. — Ты отлично со всем справляешься. Но это я всегда недоволен. Я из-за этого сам многое упустил. Прости меня.
Стайл замолчал, потом медленно протянул руки и обнял отца. Ощущение тепла и надежды в этом жесте было невообразимо сильным. В этот момент вокруг всё замерло.
Все взгляды были направлены на них, и в коридоре повисла тишина. Затем, как будто все одновременно поняли, что произошло, на лицах остальных появилась улыбка.
Наконец, эти двое помирились.
***
Мы с Джеффом и Кантом, а так же Эстель и Фаделем вернулись на наш отдых. А Аврора с Тимом решили провести время с сыном. Когда мы добрались назад, было очень поздно, и мы зашли в свои домики.
Домик Эстель и Фаделя был простым, но уютным — деревянные стены, пахнущие свежим лесом, белые занавески с мелкими голубыми цветами, маленький круглый ковёр посреди комнаты, и две односпальные кровати, разделённые тумбочкой с ночником в виде грибочка. На полке стояли какие-то книги, вероятно, оставленные прежними отдыхающими. Уюта добавлял плед с оленями, явно из новогодних остатков.
Наш домик с Сатурами был почти такой же, только чуть более хаотичный. В углу валялся надувной круг в форме утки, на столике — открытый пакетик мармелада и чужие солнечные очки. У кроватей были одинаковые покрывала в клетку, и стоял вентилятор, который гудел так, будто переживал за свою жизнь.
Когда мы разувались, Кант уже опередил нас и первым ворвался в спальню.
— Ой-ёй, — услышали мы его голос. — Тут только две кровати! Кому-то придётся страдать. Я — на этой! — он плюхнулся на левую кровать и победоносно раскинул руки.
Мы с Джеффом одновременно переглянулись, и на секунду в комнате повисло напряжение, как в вестерне перед дуэлью. Я, не теряя времени, отбросила обувь и рванула в комнату, прыгнув на оставшуюся кровать, пока Джефф, в панике, боролся со своими шнурками.
— Да блин! — простонал он, влетая в комнату и остановившись, как строгий надзиратель, с руками в боках.
Кант хмыкнул:
— Лох.
Джефф бросил на него испепеляющий взгляд и подошёл к моей кровати.
— Двигайся.
— С какого перепуга? — фыркнула я. — Иди к брату своему.
— Он пинается, как конь.
— Не мои проблемы, — я сладко растянулась и повернулась лицом к стене.
Он шумно выдохнул и со всей драматичностью положил себя рядом. Я моментально напряглась.
— Эээ! — попыталась возмутиться.
— Тсс! — резко прошептал Джефф и зажал мне рот ладонью. Его глаза были серьёзными, почти испуганными.
Я уставилась на него с немым вопросом в глазах: "Что?!"
Он помолчал, выдержал паузу... и, убрав руку, спокойно сказал:
— Ничего.
И закрыл глаза, будто уже спал.
— Иди ты нахрен, понял? — процедила я и снова отвернулась от него.
Он рассмеялся тихо, но довольно, как кот, которому удалось стащить сосиску. Через секунду приподнялся, положил подбородок мне на плечо и начал гладить по спине.
Я оттолкнула его руку.
— Кто обижается, тот в какашку перерождается, — тихо сказал он.
— Видимо, ты в прошлой жизни много обижался, — парировала я, не оборачиваясь.
Он выдохнул и захрапел театрально громко. После этого Джефф получил локтем в бок. Он захрипел как старый принтер, которому засунули лист картона, но с места не сдвинулся — видимо, гордость не позволяла отступать. Только пробормотал что-то вроде «жестокий мир» и отвернулся, всё так же лежа на краю моей кровати.
А утром... Открываю глаза — а этот тип почти лежит на мне! Закинул ногу и руку — как на обнимашку-подушку, да ещё и уткнулся лбом мне в плечо. Наглый.
— Ты чё, совсем обалдел? — прошипела я, но он только что-то невнятное промычал во сне и прижал меня крепче.
— Джефф! — шлёпнула его по спине.
— Мм... — сонно пробормотал он.
— Да ты обалдел! — я чуть не скатилась с кровати, пытаясь вывернуться из его медвежьих объятий.
В этот момент с другой кровати раздался злобный шёпот Канта:
— Да заткнитесь уже! Я тут пытался спать, пока вы свои романсы устраиваете.
— Это не романсы! Это нападение на спящего! — буркнула я, отбиваясь от Джеффа.