PHANTON

ЛИСА.
22 декабря, 1944 .

— Поскольку я не смогу увидеть тебя на Рождество, я решил подарить тебе подарок сегодня, — тихонько произносит он. Мы лежим на диване, будучи полностью обнаженными, но нас согревает тепло потрескивающего камина, находящегося всего в нескольких футах от нас. Моя голова покоится у него на груди, а пальцы рисуют невидимые узоры на его коже.

Я хмурюсь и поднимаю подбородок, чтобы на него посмотреть.
— Ты сказал, что не нужно никаких подарков.

— Я имел в виду, никаких подарков для меня, — уточняет он. Уголки его губ вновь поднимаются в улыбке.

— Я никогда не утверждал, что оставлю тебя с пустыми руками.

— Чонгук — стону я. — Это нечестно.

— В таком случае, думаю, сейчас не самое удачное время признаться, что у меня сегодня день рождения.

У меня перехватывает дыхание, затем я приподнимаюсь на локте и сердито смотрю на него.
— Почему ты ничего не сказал? Я бы...

Он прижимает палец к моим губам, заставляя меня замолчать.
— Находиться с тобой прямо здесь и прямо сейчас — это все, о чем я когда-либо мечтал, Лиса. Этого достаточно.

Я хмурюсь.
— Но я могла бы приготовить для тебя нечто особенное.

— Детка, единственное, что мне нужно на праздники — это твоя любовь, — он делает паузу, — и, возможно, твоя прелестная киска у меня на лице. В противном случае, мне ничего больше не нужно.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку. Невозможно осуждать его за вульгарность и ненасытность, поскольку я сама ни капли не лучше. То, что мы только что сделали… У меня просто нет слов.
Он засовывает руку под подушку и достает маленькую коробочку, держа ее на ладони. Я даже не заметила, как он спрятал, когда мы ложились. Мой взгляд мечется между его сверкающими глазами и черной коробочкой, которую он мне протягивает. Вздохнув, я принимаю ее, бросив на него последний недовольный взгляд перед тем, как ее открыть.
Я ахаю.
Внутри сверкает потрясающая брошь в форме красной розы, лепестки которой украшены переливающимися рубинами. Я усаживаюсь, опираясь на локоть, и рассматриваю подарок, который, безусловно, имеет слишком высокую цену.

— Чонгук, — выдыхаю я. — Она прекрасна. Но это уже перебор.

— Этого определенно недостаточно. Если бы у меня была возможность, у тебя уже было бы кольцо на пальце, — отвечает он. — Но пока мне остается довольствоваться брошью. Я подумал, что, возможно, твой муж решит, что эта вещица хранилась у тебя на протяжении многих лет.

От волнения у меня перехватывает дыхание, и я ставлю коробочку ему на живот, чтобы его обнять. Он притягивает меня к себе, когда я дарю ему поцелуй.

— Спасибо, — шепчу я ему в губы, также испытывая ненависть к тому, что его кольцо не сверкает на моем пальце. Возможно, когда-нибудь это изменится, но сегодня я просто счастлива, что он находится рядом.

— Просто будь осторожнее, — бормочет он между нежными поцелуями. — Она может поранить тебя.

Я улыбаюсь ему, и в моей груди бушуют эмоции, из-за чего почти невозможно дышать.
— Я бы с радостью пролила за тебя свою кровь.

Он одобрительно стонет мне в губы, и в моем животе начинают порхать бабочки, когда меня осеняет одна мысль. Отстранившись, я сажусь на колени и внимательно наблюдаю за ним, а он в замешательстве смотрит на меня в ответ. Теперь, когда эйфория утихла, эта форма контроля начинает вызывать у меня нервозность. Однако, если я и олицетворяю что-то, так это смелость.

— Меньшее, что я могла бы сделать — это осуществить все твои желания, — произношу я, глядя на него сквозь полуприкрытые веки. — Было бы крайне невежливо с моей стороны этого не сделать.

Выражение его лица смягчается, когда я сажусь ему на грудь, заставляя его немного сдвинуться и освободить место для моих ног по обе стороны. Затем я наклоняюсь к его лицу и вижу, как его губы слегка приоткрываются от восхищения, а в его светлых глазах загорается дикий голод.

— Ты хотел, чтобы моя прелестная киска оказалась у тебя на лице. И теперь я хочу, чтобы ты ее съел.

— Блядь, — ругается он, не теряя ни секунды и выполняя мое указание.

***
(Дневник)
22 декабря, 1944 .
Моя киска наполнена до предела, а он ожидает, что я буду писать, в то время как все, чего мне хочется — это трахнуть его.
Мне так трудно сосредоточиться, даже когда он говорит своим низким и хриплым голосом. Я чувствую необходимость двигаться, но он не дает мне этого сделать. И с его губ срываются непристойные выражения.
Он. Сводит. Меня. С УМА.
Я сказала Чонгуку, что никогда не прикасалась к себе, и в тот момент это было правдой. Но с тех пор я делала это множество раз. Иногда даже рядом со своим мужем, пока он спал. Я запускала руку в свое нижнее белье и чувствовала, насколько я стала мокрой.
Осторожно, чтобы не разбудить мужчину, лежавшего рядом, я потерла свой клитор. Вспоминая те дни, когда Чонгук трахал меня — неважно, был ли это мой рот или же моя киска — и называл меня своей маленькой шлюшкой. Я думала о том, как тщательно он вылизывал мою киску, что я могла чувствовать прикосновение его языка еще целую неделю.
Сохранять спокойствие было невероятно сложно. Особенно в тот момент, когда я заставила себя кончить, прошептав имя Чонгука.
Это было довольно приятно, но мне всегда хотелось, чтобы меня наполнили. Моя киска, мой рот, и моя задница… без него внутри было так пусто.
Я не успела закончить, как он вырвал дневник у меня из рук и скомкал страницы. Но оно того стоило.
Я узнала, что сегодня у него тридцать седьмой день рождения, и все же именно он подарил мне подарок. Сначала я чувствовала себя ужасно. За все эти дни я ничего для него не сделала. Лишь заставила его умолять и забралась ему на лицо.
И, безусловно, я намерена повторить это вновь.

***
13 января, 1945 .

У меня серьезные проблемы.
Хлопает парадная дверь, что заставляет меня вздрогнуть. Страх сковывает меня до костей, когда Чонгук врывается в комнату с яростью в глазах и сжатыми кулаками.
Он в гневе.
Впервые я вижу, что в его взгляде есть что-то еще, помимо любви и привязанности. Полагаю, я была избалована, долго уклоняясь от его гнева.

— Почему ты позволила ему поцеловать себя? — грубым тоном спрашивает он.

— Я не позволяла. Он застал меня врасплох! — защищаюсь я, мои волосы встают дыбом.

Этим утром Чонгук скрывался за деревьями, когда Джон и Сера отправились на однодневную экскурсию по рынкам. Я стояла у двери, призывая Серу вести себя хорошо, когда Джон внезапно ворвался в дом, чтобы поцеловать меня. Это было довольно неожиданно, и я просто не успела среагировать.
Джон уже почти дошел до машины, прежде чем я успела осознать, что только что произошло. И первое, что я почувствовала — это стыд. Мне был ненавистен его поступок. Я понимала, что не должна так сильно расстраиваться из-за поцелуя моего мужа, но все равно мне казалось, что он снова что-то забрал у меня без спроса. В животе мгновенно образовалась пустота, и я надеялась, что Чонгук ничего не заметил.

— Ты целовалась с ним все это время?

— Нет! — кричу я, и мои ногти оставляют полумесяцы на ладонях. — Я не позволяла ему целовать меня с тех пор, как... — у меня перехватывает горло, но я все равно продолжаю, — с тех пор, как он взял меня силой в июне прошлого года. Мы почти не прикасались друг к другу с момента твоего появления. Я не знала, что он так поступит, Чонгук.

Его грудь сжимается, но он все еще злится. Честно говоря, я даже не могу его осуждать. Мне не сложно представить, как его целует другая женщина, и тот яростный гнев, который вызывает этот образ, неоспорим. Я понимаю его чувства, но чего он от меня хочет? Разводиться с Джоном, имея общего ребенка, просто… неслыханно.
Словно прочитав мои мысли, он направляет на меня свой проницательный взгляд.

— Я могу убить его, — рычит он.
— Я без колебаний оборву его жалкую жизнь, Лиса. -
Он делает шаг ко мне.
— Я мечтаю об этом. И единственная причина, по которой я не осуществляю свою мечту — это ты.

— Это Сера! — поправляю я. — Я не такая, как ты, Чонгук. Мне не хочется причинять вред этому человеку, но не заблуждайся, ибо я думаю только о Сере.

Он рычит, поворачивается ко мне спиной и расхаживает по кафелю. Я чувствую себя совершенно беспомощной, словно попала в удушающую ловушку.
Что еще хуже, я не испытываю сожаления по поводу своего брака с Джоном. Ведь именно благодаря ему Сера появилась на свет. И ни одна частичка меня не желает, чтобы ее не было рядом.
Я люблю Чонгука, но моя дочь всегда будет для меня самым главным.

— Ты хоть представляешь, как сложно любить тебя лишь в темноте, когда ты заслуживаешь, чтобы тебя любили при свете?

Моя нижняя губа дрожит, а на глаза наворачиваются слезы, затмевая мне зрение. Сердце словно засунули в блендер, и каждое произнесенное слово измельчает его на кусочки.

— Знаю. И ты тоже этого заслуживаешь, Чонгук, — шепчу я. — Я не хочу скрывать свою любовь. Мне хочется познакомить тебя с Серой, чтобы у нее тоже была возможность тебя полюбить. Но какой суд мне это позволит?

— А ты пыталась? Возможно, они дадут разрешение, и тебе придется столкнуться лишь с обществом. Но ты уже оградила себя от них, построив этот дом, не так ли? Какое еще решение по-настоящему должно выделить тебя среди остальных? — он делает шаг ко мне, и в его глазах сверкает уверенность. — Ты знаешь, что чувствует мужчина, когда понимает, что после ухода его место занимает кто-то другой? Или когда он ждет, пока тот мужчина покинет дом, чтобы он мог вернуться?

Не знаю, но могу себе это представить, и от этого становится больно.

— Он лежит с тобой рядом. Он тот, кто первым видит тебя по утрам, и когда ты ложишься в постель. Он…

— Но он не тот мужчина, о котором я мечтаю, — настаиваю я. — Не он является тем, о ком я думаю, когда просыпаюсь. И не ему принадлежит мое сердце.

Я надеюсь, что мое заявление хоть как-то его успокоит, однако он не выглядит умиротворенным. В его глазах читается страдание, и мне кажется, что он вонзил иглу в мое сердце, накачивая его своей болью.

— Поверь мне, Чонгук. Ты не единственный, кто страдает, когда он находится рядом, — шепчу я, и мой голос ломается, как наше с Чонгуком будущее.
Несколько мгновений мы безмолвно смотрим друг на друга и скорбим о том, что могло бы произойти, но, скорее всего, никогда не случится.

— Мне суждено любить тебя, скрываясь в тени, моя роза, — шепчет он. — Я навсегда останусь лишь твоим призраком.

У меня разрывается сердце, а на глаза наворачиваются слезы. Я вижу, как он смотрит на меня с горечью, вызванной мечтой, которую я не позволяю ему осуществить. Он хочет избавиться от Джона, чтобы освободить меня от человека, который неосознанно обрекает меня на жизнь, полную недовольства.
Для него это было бы так легко. Скрыться в тени, дождаться, когда Джон вернется домой, и затем пустить пулю ему в затылок. Стоит ему щелкнуть пальцами, и я освобожусь от этого брака.
Но во что тогда превратится моя жизнь? Каждый день я буду вынуждена лгать своей дочери, утверждая, что некий случайный преступник ворвался в наш дом и убил ее отца, в то время как на самом деле я продолжаю спать рядом с его настоящим убийцей. И буду приглашать его в наш дом, надеясь, что она примет его и полюбит как своего отчима.
В ее сердце навсегда останется пустота, и ее горе станет и моим горем. Как долго ей придется терпеть, чтобы я смогла избавиться от страданий? Возможно, эти мучения никогда не закончатся, если кровь Джона навсегда запятнает мои руки.
Я не смогу с этим смириться. Не смогу смотреть ей в глаза, когда мои губы извергнут ложь. Такая жизнь принесла бы нам только горе. И меня злит, что Чонгук не понимает этого также, как я.
Полагаю, он считает, что время исцелит наши раны, и со временем Сера снова станет счастливой, смирится с трагической утратой отца и примет тот факт, что в будущем ее отцом станет Чонгук.
Но это всего лишь фарс, и он в курсе, что одна лишь мысль об этом вызывает у меня тошноту. Джон не является самым порядочным человеком, но он не заслуживает смерти.
А даже если и так, и я смогла бы с этим смириться, существует еще один важный аспект, который я просто не могу игнорировать.

— Ты работаешь на одного из самых влиятельных преступников в стране, Чонгук, — напоминаю я, стараясь говорить сдержанно. — Ты преступник, но я закрыла на это глаза, потому что знаю, что в тебе есть и хорошие качества. Но ты не можешь обеспечить безопасность ни для меня, ни для Серы. Даже если бы я смогла простить тебя за смерть Джона, я бы никогда не смогла простить тебя, если бы твои преступления привели к смерти моей дочери.

На его челюсти пульсирует мускул, и я понимаю, что задела его за живое, ведь это тот факт, который он не в состоянии опровергнуть.
Он тоже понимает, что если бы я согласилась на убийство своего мужа и вышла за него замуж, я бы избавила себя от жизни, наполненной неудовлетворенностью, лишь для того, чтобы привязать себя к существованию, полному страха.
Я бы умерла, даже не успев пожить, ведь мое сердце не выдержало бы ужаса от одной лишь мысли, как вредят или лишают жизни моего ребенка.

— Я бы никогда этого не допустил.

— Это не всегда в твоих руках, Чонгук. Уверена, что ты сделаешь все возможное, чтобы нас защитить, но это не гарантирует успеха, — эти слова режут подобно ножу, но я говорю их от чистого сердца.

Он морщится от боли.
Это из-за моих слов или потому, что он осознает, что это действительно так?
Выражение его лицо становится холодным, как мрамор, хотя мускулы на челюсти все еще напряжены. Мое сердце бьется с трудом, и меня охватывает необычайное чувство страха. Этот разговор оказался пыткой для нас обоих, но видеть, как он стирает с лица свою обиду — все равно что наблюдать, как он стирает свои следы из моего сердца. И это… просто невыносимо.

— Тебе бы хотелось, чтобы я оставил тебя в покое? — спрашивает он грубым, но уравновешенным тоном.
Даже если бы слова сорвались с языка, голос меня бы подвел. Я качаю головой, нуждаясь в том, чтобы он остался, так же отчаянно, как я нуждаюсь в кислороде.
— Тогда чего же ты хочешь, Лиса? Я готов сделать для тебя все, что угодно. Ценой своего сердца и разума я выполню любое твое желание.

Еще одна слезинка скатывается по моей щеке.
— Я... просто хочу тебя.

Он медленно кивает, стиснув зубы и сжав кулаки.
— Значит, я останусь твоим призраком.