лагерь
Эффект был мгновенным. Воробей, словно по команде, взметнулся в воздух с испуганным чириканьем и исчез в кроне ближайшей сосны. Сережа вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Он резко поднял голову. Улыбка испарилась, сменившись паническим испугом. Его глаза, огромные и беззащитные, уставились на Олега. В них читалось не просто удивление, а глубокий стыд, словно его поймали за чем-то постыдным, неправильным. Он сжал оставшийся кусок хлеба в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Он замер, словно ожидая удара, насмешки, очередного оскорбления.
Сердце Олега упало. Гнев на Сашу смешался с острой жалостью к Сереже и досадой за разрушенное мгновение. Он посмотрел на испуганное лицо рыжего мальчика, на сжатый кулак с хлебом, на пустое место на земле, где только что была птица.
– Оставь хлеб под лавкой, – сказал Олег негромко, но четко, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он кивнул на темное пространство под скамейкой. – Может, когда уйдем, он прилетит обратно.
Сережа ничего не сказал. Ни кивка, ни слова. Но он медленно разжал кулак. Он посмотрел на смятый кусок хлеба, потом на темноту под скамейкой. Его движения были осторожными, почти нерешительными. Он наклонился и осторожно положил хлеб глубоко под сиденье, туда, где было темно и безопасно. Потом встал, не глядя на Олега и Сашу, и молча, быстро скользнул в открытую дверь столовой.
– Чего это он? – удивленно спросил Саша, глядя вслед исчезнувшей фигуре. – И воробья прикормил? Ну чудит и чудит.
Утро следующего дня началось с криков Валерии Викторовны, пытающейся разбудить подростков на зарядку. Олег неохотно вылез из-под одеяла и, кое-как заправив кровать, пошел умываться, пока его соседи силились поднять головы с подушек. Холодная вода взбодрила, утренняя прохлада пускала мурашки по коже. К его возвращению соседи уже почти закончили заправлять кровати и собирались тоже пойти умываться. Все, кроме Сережи, который пошатывался из стороны в сторону и чудом держал глаза чуть приоткрытыми, помятый и взлохмаченный со сна. Эта картина позабавила Олега, но он решил помочь сонному соседу.
Олег не спрашивал разрешения, он просто подошел и принялся застилать чужую постель: поправил простыню, одеяло, накрыл все покрывалом и поставил подушку треугольником. Так быстро и ловко, что Сережа и понять ничего не успел. Олег осторожно ему улыбнулся.
— Иди скорей умываться. Скоро уже зарядка, а ты еще спишь, — и снова Сережа ему ничего не ответил, просто ушел.
На зарядке Сережа уже был чуть живее, он пытался выполнять упражнения, хотя и получалось у него неважно. Олег, стоящий через ряд позади, наблюдал за ним. Разминка шеи и плеч, затем – локтей и суставов, махи руками вверх-вниз, в стороны. Краем уха слушая, как стоящие рядом девочки щебетали о каком-то парне из первого отряда, Олег наблюдал за Сережей.
— Ноги на ширину плеч! Выполняем разминку туловища. Наклоны вперед, тянемся ладошками к полу! – крикнула Лера, выполняя свои же указания. — Саша! Не нужно так резко, ты же сломаешься!
Олег хмыкнул про себя: "Что же такое делает Сашка?" — но даже не попытался найти его. Перед его глазами развернулось куда более любопытное действо: Сережа медленно, немного неуклюже, наклонился вперед и коснулся земли кончиками пальцев. Его футболка задралась, оголив поясницу, а короткие красные шорты обтянули мягкие, округлые ягодицы.
Сережа снова выпрямился и снова наклонился. Хаос в Олеговой голове сменился звенящей тишиной, тело оцепенело. Он не мог отвести взгляда. Лишь спустя несколько долгих мгновений опомнился и поймал себя на том, что уже с минуту, скрючившись в полунаклоне, бесстыдно пялится на чужой зад. Тело как кипятком окатило, кровь прилила к лицу, даже на лбу выступили капельки пота — и вовсе не от жары, на улице еще было свежо.
«Да куда же ты смотришь?!» — внутренне взвыл Олег. Стало невыносимо стыдно: от того, что палился, от того, что покраснел и оттого, что в трусах стало тесно. Вокруг было полно красивых девочек, но он пялился именно на чудного мальчишку в коротких красных шортах! Но от жуткого смущения и новых мысленных укоров его отвлек голос вожатой, призывающей его наконец проснуться и заниматься вместе со всеми.
Олег был настолько ошарашен тем, что произошло на зарядке, что до самого тихого часа находился мыслями где-то не здесь. Он механически выполнял все, что было нужно.
После шумной спортивной эстафеты настал тихий час. Володя с Вадимом тихо, но азартно играли в «Дурака» на кровати Вадима. Саша, разморенный на солнце, дремал, похрапывая. Олег лежал, слушая через наушники Кипелова, но взгляд его блуждал по комнате. Он заметил, что Сережа сидит на своей кровати, спиной ко всем, поджав под себя ноги. На коленях у него лежал тот самый черный блокнот. Он что-то быстро и увлеченно рисовал простым карандашом. Его рыжие волосы, не стянутые резинкой, рассыпались по плечам. На лице появилось выражение сосредоточенной отрешенности – привычная грусть куда-то ушла.
Олег встал, намереваясь присоединиться к игре в карты. Он не собирался подглядывать, просто случайно заглянул в блокнот Сережи. На странице был потрясающе живой и детализированный набросок воробья. Того самого воробья, которого прошлым вечером Олег видел возле столовой — как Сережа крошил ему хлебную корочку, а птичка, не боясь, клевала у самых его кед. На рисунке была запечатлена каждая пушинка на груди, бойкий, любопытный взгляд бусинки-глаза, напряжение в цепких лапках, даже тень от крыла. Это было так реалистично.
— Ничего себе… — вырвалось у Олега, пораженного, он забыл про осторожность. – Как живой! Прямо тот воробей!
Сережа вздрогнул так сильно, что карандаш выскользнул у него из пальцев и с стуком упал на пол возле кровати. Он резко захлопнул блокнот, прижал его к груди и вжал голову в плечи, словно ожидая удара или насмешки. Его щеки пылали румянцем смущения и страха, глаза широко распахнулись, полные паники. Олег почувствовал, как его собственное лицо заливает краска. Он чувствовал себя варваром, ворвавшимся в чужой храм.
— Сереж, прости! — поспешно сказал он, поднимая карандаш и протягивая его. Голос дрожал. — Честно, я не хотел подглядывать. Случайно увидел. Правда, классно получилось. Ты здорово рисуешь.
Сережа молча, не поднимая глаз, взял карандаш. Он не открыл блокнот снова, но и не спрятал его немедленно под подушку. Он сидел, глядя в колени, дыхание его было чуть учащенным. Олег отошел к своей кровати, дав ему пространство, чувствуя неловкость, висящую в воздухе. В комнате на секунду воцарилась напряженная тишина, нарушаемая только шуршанием карт у Вадима. Олег заметил, что Сережа больше не отвернулся к стене, а просто сидел, глядя перед собой, и блокнот так и оставался у него на коленях, прикрытый рукой.
Еще один день прошел в привычной лагерной суете. Вечером, после шумного отрядного мероприятия – «Веселых стартов», где Сережа, разумеется, не участвовал, а сидел на скамейке, уткнувшись в блокнот, – было объявлено свободное время. Большинство ребят ринулось на дискотеку или играть в футбол. Саша, собирающийся на дискотеку, и Володя, собирающийся пойти погонять мяч с другими ребятами, пытались потащить Олега с собой, но тот отказался.
Олег подошел и сел на другой конец причала, метрах в трех от Сережи, свесив ноги над темной водой. Достал из кармана плоский камешек и бросил его. Камень сделал три четких прыжка, оставляя расходящиеся круги. Сережа сначала напрягся, плечи его поднялись, он почти инстинктивно прикрыл блокнот рукой. Но, видя, что Олег не приближается, не пытается заговорить и не смотрит на него пристально, а просто сидит, глядя на воду и закат, постепенно расслабился. Они сидели так, в полной, но уже не неловкой, а скорее созерцательной тишине. Ее нарушали только далекие, приглушенные звуки дискотеки – басовитый гул и ритмичные удары. Это было невероятно мирно.
Олег чувствовал, как суета дня и напряжение от общения отступают. В груди разливалось спокойствие и какая-то странная легкость. Он не смотрел прямо на Сережу, но ощущал его присутствие – тихое, но очень реальное, почти физически теплое. Он рискнул украдкой взглянуть. Сережа сосредоточенно водил карандашом по бумаге, высунув кончик языка от усердия. Лучи заката золотили его профиль, рыжие брови, длинные пальцы. Олег быстро отвел взгляд, сердце снова заколотилось, но теперь не только от смущения, но и от какого-то щемящего восторга перед этой красотой и хрупкостью.
Перед самым сигналом отбоя, когда его горн разносился над лагерем, Сережа встал, аккуратно закрыл блокнот, положил карандаш в карман джинсов. Он прошел мимо Олега по скрипучим доскам причала к тропинке. Не оглядываясь, едва слышно, почти на выдохе, произнес: «Идем. Нас потеряют». Это были первые слова, обращенные к Олегу по его собственной воле, без вынужденности. Олег, ошарашенный, тут же подскочил на ноги и поспешил за ним. Он шагал на пару шагов позади, смотрел в рыжую макушку перед собой и ощущал странное, сладкое тепло и легкое головокружение. Они не сказали ни слова друг другу по существу, но ему казалось, что произошло что-то важное.
На следующий день за обедом в шумной, пропахшей борщом и компотом столовой Вадим решил продолжить «знакомство». Когда Сережа потянулся через стол за куском хлеба, его длинная, выбившаяся из резинки прядь упала на лоб, почти закрыв глаз. Вадим фыркнул, переглянувшись с Сашей:
Сережа снова сжался, как еж, лицо его мгновенно побелело, он резко отдернул руку от хлеба, словно обжегшись, и уткнулся взглядом в тарелку. Плечи напряглись. Олег, сидевший напротив, через стол, почувствовал знакомый прилив ярости – горячей, почти слепой. Он даже не подумал о последствиях, о том, как это выглядит со стороны.
— Вадим, чего ты прикопался? — его голос прозвучал резко и громко, перекрыв гул столовой. Несколько человек за соседними столами обернулись. – Отстань от человека! Надоело уже! Волосы у него – огонь! Лучше, чем твоя выгоревшая солома! Рыжие – это круто, понял? Успокойся наконец!
В их уголке столовой на секунду притихли. Вадим опешил, его ухмылка сползла, сменившись растерянностью и обидой. Он явно не ожидал такой реакции от обычно спокойного Олега. Он буркнул что-то невнятное про «защитника чудиков» и «да пошел ты», отвернулся и с преувеличенным вниманием углубился в тарелку. Саша пожал плечами, делая вид, что не при делах. Олег, сам удивленный силой своей вспышки, чувствуя, как колотится сердце, не смотрел на Сережу, но кожей ощущал его взгляд – не испуганный, а… изумленный? Благодарный?
– Спасибо... – прошептал он так тихо, что Олег едва расслышал сквозь шум воды и голосов. – За волосы. И что заступился.
Не дожидаясь ответа, даже не взглянув, Сережа поспешил скрыться в толпе ребят, выходящих из столовой. Олег замер. Вода продолжала течь сквозь его неподвижные пальцы. Эти несколько слов, сказанные шепотом, прозвучали для него громче оваций на стадионе. Тепло, разлившееся по груди, было сладким, но одновременно и тревожным. Почему он так отреагировал? Почему ему так важно было защитить Сережу? «Просто несправедливо было», – пытался он убедить себя, но ощущение было глубже. Он почувствовал жгучую потребность быть тем, кто будет заступаться. Всегда.
Позже в комнате на тихом часу, пока обиженный на него Вадим и Володя спали, а Саша слушал музыку в наушниках, Олег решил рискнуть. Сережа как обычно сидел на своей кровати, подтянув колени к груди, он читал свою старую книжку с мрачным названием. Олег, севший на самый краешек кровати, заставил Сережу буквально вцепиться в книгу и спрятаться за ней.
— «Смерть в Венеции»? Почему такое название? – неловко начал он. – Про что она?
В глазах – настороженность и проблеск интереса. Он внимательно смотрел на Олега.
— Про красоту. И болезнь. Писатель, он видит мальчика Тадзио. Красивого. И заболевает. В Венеции. Холера, – Он замолчал, словно выдохся. – Красиво написано... Но грустно. Очень.
Олег не понял до конца, но уловил главное – красота, болезнь, грусть. И мальчик. Что-то екнуло внутри.
– Да. Про то, как тянет к красоте. Даже если она губит, – он снова ушел в себя, но между ними не возникло то неловкое напряжение.
На лагерь опустилась ночь. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую только полоской лунного света, падающей из окна прямо на кровать Сережи. Вадим и другие уже посапывали, кто-то ворочался во сне. Олег не мог уснуть, мысли путались. Образ больших голубых глаз, взгляд Сережи, его тихий голос, рассказывающий о книге – все это не отпускало. Лунный свет серебрил край Сережиной кровати, часть подушки, его руку, лежавшую поверх одеяла. Олег различил, что тот лежит на боку, и глаза его открыты. Он не спал. Олег слышал его тихое, ровное дыхание.
– Сереж? – Олег прошептал почти беззвучно, боясь спугнуть хрупкий момент, нарушить эту ночную тишину. Его сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно по всей комнате.
Пауза. Потом, сквозь тишину, еле слышно:
– Да?
– Ты не спишь? – глупый вопрос, но другого не придумывалось. Голос Олега звучал сипло от напряжения.
– Неа, – так же тихо ответил Сережа.
Олег глубоко вдохнул. Темнота давала смелость.
Тишина затянулась. Олег уже решил, что ошибся, что Сережа передумал. Но потом, очень тихо, как будто слова рождались с огромным трудом, пробиваясь сквозь привычное молчание:
— О доме… Маме, — голос дрогнул. — И о книге. Там писатель умирает. На пляже. Смотрит на Тадзио… В последний раз. А ты?
Вопрос застал врасплох.
– Я? – Олег перевел дух. – Думаю о том, что тут, в лагере людей много. Разных. Это здорово, много с кем можно подружиться. — он не решился сказать больше. – И что жалко этого писателя. Хотя я не читал.
– Он как я. Чувствовал что-то сильное. Неправильное. И боялся. Но не мог оторваться. Как от солнца. – Сережа вздохнул, звук был похож на всхлип. – Спасибо, что не дал Вадиму... Я...
Эхо этого слова било в висках. «Мальчикам нравятся девочки. Точка». Голос отца, дворовые шутки. Но как отогнать это тепло, разливающееся по груди при мысли о его голосе? О его глазах, которые сейчас, наверное, смотрят в темноту? О его рыжих волосах, горящих в солнечных лучах?
Послеобеденный тихий час в комнате №5 был оазисом относительного спокойствия. Вадим и Володя, смирившись с отсутствием зрителей, тихо резались в карты на полу между кроватями. Саша, разморенный жарой и утренней футбольной возней, мирно похрапывал, раскинувшись на кровати. Олег лежал на спине, глядя в потолок, где трепетала тень от листвы за окном. Мысли его, как назойливые мухи, кружились вокруг вчерашней ночи. Слова Сережи жгли изнутри. Что он чувствовал? То же самое? К нему? Олег резко перевернулся на бок, лицом к стене. «Не может быть». Но образ голубых глаз в лунном свете, тихий голос, говорящий о красоте, которая губит – все это не давало ему покоя.
Его взгляд невольно скользнул через узкий проход. Сережа сидел на своей кровати, поджав под себя ноги. На коленях, как всегда, лежал черный блокнот. Его профиль в потоке солнечного света, падавшего из окна, казался хрупким и сосредоточенным. Рыжие пряди, выбившиеся из резинки, касались бумаги. Олег замер, наблюдая за этим таинством. Он вспомнил воробья, набросанного с такой жизнью. Что он рисует сейчас?
Вдруг Сережа вздрогнул и обернулся. Их взгляды встретились. Олег не успел отвести глаз. Он застыл, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Сережа не выглядел испуганным. В его широко открытых голубых глазах читалось скорее удивление и... вопрос? Он не спрятал блокнот, лишь прикрыл его ладонью. Мгновение тянулось вечность. Воздух в комнате стал густым, звенящим. Олег сглотнул. Он должен был что-то сказать. Что-то обыденное, чтобы разрядить неловкость.
— Красиво... Свет падает, – пробормотал он глупо, кивнув в сторону окна, где солнце золотило пылинки в воздухе и рыжие волосы Сережи.
Сережа молча посмотрел на окно, потом снова на Олега. Уголки его губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки. Он кивнул, коротко и почти незаметно. Потом тихо захлопнул блокнот и положил его рядом с книгой на тумбочку. Он не отвернулся к стене, а просто лег и закрыл глаза. Олега колотило изнутри. Этот немой обмен взглядами, эта тишина после него – было куда интимнее и страшнее любых ночных шепотов. Олег отвернулся к стене. «Неправильно? Неправильно? Неправильно...»– стучало в висках в такт пульсу.
– Да ты точно врешь! – Вадим хлопнул Сашу по плечу, его ухмылка была шире обычного. – Она тебе, скорее, «Отстань, зануда!» сказала!
Олег сидел на своей кровати, спиной опершись о прохладную стену. Он наблюдал за соседями, но мысли были далеко. Напротив, на своей кровати у окна, в позе, почти зеркальной Олеговской, сидел Сережа. Он не читал, не рисовал. Просто сидел, обхватив колени руками, его взгляд был устремлен куда-то в пространство между скрипучими половицами, а длинные рыжие пряди скрывали часть лица. В последних лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь окно, они казались жидким золотом.
— Не сегодня, – ответил Олег, стараясь звучать небрежно. Саша закатил глаза с преувеличенным драматизмом.
– Ну и покрывайся пылью дальше, унылый старик! – Он фыркнул, но беззлобно.
Дверь захлопнулась за шумной компанией, и гулкая тишина заполнила комнату. Они с Сережей остались в комнате одни.
Сережа посмотрел на него удивленно, явно не ожидая такого предложения.
— Я не люблю такое… Шумно и людей много.
— Тогда, пойдем в другое место, — настаивал Олег. — Такая погода хорошая. Чего в комнате тухнуть?
И они пошли. К его собственному удивлению, Сережа не стал сопротивляться. Он лишь молча кивнул, встал и потянулся за своим потрепанным свитером, накинув его на тонкие плечи, хотя вечер был теплым.
Они вышли. Лагерь, обычно бурлящий вечерней жизнью, казался вымершим. Фонари, еще не зажженные, стояли немыми стражами вдоль дорожек. Олег повел Сережу знакомой тропинкой к пляжу. На этот раз не только за тем, чтобы сидеть в тишине на причале. В рюкзаке, который он захватил с собой, было два полотенца.
Пляж встретил их тишиной и запахом нагретой за день воды, смешанным с ароматом влажного песка и водорослей. Вода, гладкая как зеркало, отражала багрянец и золото заката, медленно угасавшие на западе. Последние ласточки резали воздух над самой гладью.
– Вода теплая, – констатировал Олег, сбрасывая футболку и шорты на песок. Его тело, крепкое и загорелое, контрастировало с бледностью Сережи.
Тот стоял в нерешительности, теребя край свитера. Его взгляд скользил по воде, по Олегу, по собственным босым ногам на теплом песке.
– Идем? – подбодрил Олег, уже стоя по колено в воде. Она действительно была приятно теплой.
Сережа медленно, словно преодолевая внутренний барьер, снял свитер и шорты. Под ними оказались простые синие плавки. Он стоял на песке, съежившись под взглядом Олега, который не мог оторвать глаз. Бледная кожа, почти фарфоровая, усыпанная веснушками. Выпирающие ключицы, ребра, впалый живот. Острые колени и тонкие лодыжки. Он казался хрупким, почти нереальным в этом закатном свете. Внизу живота у Олега потеплело, щеки вспыхнули жаром. Стыд смешался с восхищением.
– Идем скорее в воду, – прошелестел он, отвернувшись и плюхнувшись в воду с плеском, пытаясь скрыть смущение и возбуждение.
Вода смыла часть напряжения. Они плескались неглубоко, у берега. Сережа, к удивлению Олега, улыбался. По-настоящему. Широко и открыто, обнажая чуть неровные зубы. Его голубые глаза блестели, отражая последние отсветы солнца. Он брызгался осторожно, смеясь тихо, когда Олег пытался его обрызгать в ответ. Этот смех, этот свет на его лице – Олег чувствовал, как что-то внутри него искрится.
Выбравшись на сушу, они обтерлись жесткими полотенцами и натянули одежду. Песок под ногами был еще теплым. Олег расстелил одно полотенце на песке, и они сели рядом, плечом к плечу. Тишину нарушал лишь плеск воды да далекие ритмы дискотеки. Олега колотило изнутри. Нежность, смешанная с диким волнением и страхом, переполняла его. Он чувствовал тепло тела Сережи рядом, слышал его тихое дыхание. Сережа сидел, поджав ноги, положив голову на колени, его взгляд был устремлен на темнеющую гладь озера. Он казался непривычно расслабленным, доверчивым.
– Сережа? – позвал Олег тихо, голос предательски дрогнул. Сердце бешено колотилось, почти выпрыгивая из груди. — Ты мне, кажется, понравился. Еще тогда, в первый день на линейке.
Слова повисли в воздухе.