Глава 39
что-то с привкусом боли катится по щеке,
мой дьявол танцует в неволе
на затхлой пустой реке.
мост и несколько метров
отделяет меня от мечты.
той, что сильнее всех ветров.
той, что зовётся «ты».
я разбиваю руки,
рву на части,
рву на куски
слабость, что с привкусом скуки,
радость, что не оставила ты.
шаг — и паденье в пропасть.
полёт, и после — вечная мгла.
разве не любит скорость,
тот кто сжигает дотла?
тот кто поклялся всем сущим:
больше ее не любить,
наглым и пьяным и лгущим
больше для ней не прослыть.
я закрываю веки,
руки расправив стою.
мой доктор меня не излечит.
мой доктор
обитает в раю.
***
Эрик. Реабилитация. Середина апреля.
День первый.
Большая комната с белыми обоями. Лёгкий тюль на окнах пропускает солнечные лучи, чтобы сделать это место ещё светлее, чем оно есть на самом деле. Девять стульев и восемь искалеченных молодых жизней. Здесь раздают бесплатный чай и печенье, единственный плюс. Хотя бурбон пришёлся бы больше по вкусу.
Я сижу в кругу нариков. Кому-то нет ещё и восемнадцати. Чертов клуб малолетних наркоманов, куда меня засунула моя мамаша. Парнишка с чёрными как смоль волосами разглядывает исколотые руки, смотреть страшно. Я никогда не кололся, смешно признаваться — боюсь уколов. Представляешь, молодой хирург Холлтер делает операции спасая людей, а сам боится доктора, который ставит ему прививку от гриппа.
Мне нужна другая вакцина и она не продаётся по рецепту в аптеке.
— Эрик, твоя очередь, — улыбаясь говорит смазливая блондинка, года на два старше меня, представившаяся Камиллой — волонтёр программы помощи всяким отбросам типа меня. Она похожа на Лису. Такая же миленькая и хочет всем помочь.
— Привет всем, меня зовут Эрик, и я наркоман, — оценивающим взглядом прохожу по чудикам, сидящим вокруг меня, они хлопают в ладоши и смотрят безжизненным взглядом. Интересно, они, как и я не хотят здесь находится, или приперлись сами? — Так ведь начинают? Сейчас я должен рассказать вам свою историю и сказать, как хочу избавится от пагубной привычки, возможно заплакать и попросить помощи у Бога или дяденьки доктора. Потом вы посмотрите на меня глазами полными слез, — встаю со стула, подхожу ближе к блондинке и сажусь на корточки на уровне ее бледных коленей, которые едва прикрывает легкое платье светло-зеленого цвета. Такая чистая и невинная девочка, вот бы тебя подпортить. — Нежно коснётесь моего плеча и произнесёте: «Эрик, мы с тобой, мы тебе поможем!» и все хором подхватят «Мы тебе поможем». Троекратное ура и все начнут обниматься, — ухмыляюсь и тянусь кончиками пальцев к подполу ее платья, чтобы нагло заглянуть под него. Волонтёрша аккуратно отодвигает мою руку и щебечет о потерянной душе.
Прерываю ее глупый монолог, встаю, и закурив сигарету, выпускаю клубок дыма в лицо парнишке, сидящему по правую сторону от блондинки.
— Нам никто не поможет, дурачок, если мы сами этого не захотим. А я не хочу. Счастливо оставаться, — подмигиваю симпатяжке напоследок, и ухожу прочь от этого сборища блаженных идиотов.
День третий.
Идиоты и дебилы. Я всегда был в окружении таких придурков? Или именно здесь собрались самые отчаявшиеся неудачники?
Спасибо, мама, что пытаешься вытащить своего сынка. Только вот я не хочу. Мне хорошо на моем дне — тут уютно и пахнет дымом. Тут нет места любви и всяким телячьим нежностям. Здесь нет нравоучений и всякой дряни. Тут есть только я, моя гнилая душонка, пакетики с порошком, травкой и пара круглых, чтобы закинуться перед сном.
Я не видел Лису сколько-то там дней, сбился со счета. Десять? Или двенадцать? Перестал считать. Ближе к пятнадцатому, наверное, психанул и встал на мост над Миссисипи. Один шаг в пустоту — и конец. Мрак. Тьма.
Написал ей «люблю» пальцем в воздухе и громко засмеялся от осознания того, как я жалок. Чертов нытик.
Шаг так и не был сделан. А вот кучка недоумков, проезжающихся мимо, решила, что нужно отвезти меня в участок и рассказать, как плохой мальчик чуть не спрыгнул в реку.
— Ему нужно помочь! — вопила какая-то шлюха.
— Давайте посадим его в машину, — подхватил качок.
И вот я сижу. Мать среди ночи примчалась в Батон-Руж, словно на ковре самолете. Забрала мое, трясущееся от прихода, тело и поставила подпись в конце каких-то бумаг, данных ей копом. А через неделю я оказался здесь — на первой ступени избавления от зависимости — тридцати дневном курсе помощи юным дегенератам.
Открываю бутылку дешевой янтарной жидкости и делаю несколько больших глотков. Завтра пропущу посещение круга юродивых.
День шестой.
Камилла встаёт в центр и зачитывает отрывок из личного дневника парня, который был здесь на прошлом потоке и... о чудо! Вылечился!
Они считают нас больными. Говорят, что доза или косяк не смогут вернуть любимых, родителей или друзей и это не лучший выход. Лучший — отпустить все и начать жить заново. Переродится. Стать сильнее своих страхов, дать отпор своим демонам. Проявить силу воли и не употреблять даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Подумать о будущем. О счастливом будущем.
Но откуда они, черт возьми, это знают?
— Эй, милашка, — кричу блондинке и иду в сторону ее огромного деревянного стола, за которым она постоянно что-то пишет в своём журнале. — Ты хоть раз теряла близкого человека?
— Я не понимаю к чему этот вопрос, Эрик. Я здесь для того, чтобы помочь тебе и остальным ребятам. Моя личная жизнь вас не касается, — мило улыбается и спешит отвести глаза, будто смотрит на чудовище.
— А как же личный пример? Разве мы не должны вдохновляться кем-то? Одного дневника неизвестного мало, — тяну руку и едва касаюсь ее пальцев, отчего та дергается и резко встаёт со стула.
— Эрик, тебе нужно зайти к доктору Джефферсону, для регистрации промежуточных результатов и назначения будущего стационарного лечения, — тараторит Камилла и пытается сохранить спокойное выражение лица.
— Предлагаете мне новые наркотики? Заманчиво, — не спеша встаю со стула и отхожу к двери. Замерев у входа, окликаю блондинку и показываю ей средний палец, — передай это своему Джефферсону.
День девятый.
Говорят, через пару дней, согласно статистике, я должен все осознать и признать себя зависимым. Тогда меня положат на семь дней в палату и начнут детоксикацию. Забавно, что я собираюсь нарушить их статистику, ведь давно осознаю, что зависим, только не хочу ничего с этим делать.
Мое излечение не вернёт ее. А больше мне не к кому возвращаться.
— Эрик, на тебя никто не давит, — Камилла уже меньше меня боится и даже осмеливается положить руку на плечо, — но ты должен зайти к Джефферсону на беседу. Твои первые промежуточные результаты оставляют желать лучшего, — наливает чай и суёт горячую кружку мне в руки. — Ты что-то скрываешь? Не хочешь чем-то делится с нами?
На седьмой день я дал слабину и позволил остаткам надежды завладеть разумом. Врач и Камилла знали об отце и ситуации с Кетрин. Они знали, что сломало меня. Им рассказала мать, когда отдавала единственного сына в руки специалистов, но для начала медикаментозной реабилитации я должен был рассказать все сам. И я это сделал.
Возможно, это положило начало моему исправлению. Но не продолжило его.
— Я все сказал, блондиночка. Анализируйте то, что есть и назначайте уже свои капельницы, пока я снова не рухнул на дно, — недовольно говорю я, прекрасно понимая, что сегодня вечером, как только опять останусь наедине с собой, вновь окажусь в своем личном аду.
— Ты не готов, Эрик. Ты что-то утаиваешь. Какая-то то деталь потерялась в твоей мозаике, и ты упорно не хочешь ее искать.
Лиса не деталь. Она то, что я потерял и вряд ли когда-то верну. Одно упоминание о ней в контексте моих дурных привычек, делает меня невыносимым, злым и раздраженным.
- Мне негде искать! На! Выверни мои карманы! Перерой всю комнату на Дейтон стрит, где я ючусь последние недели, позабыв о чертовой учебе и мечте всей жизни — быть хирургом! Думаешь, кто-то захочет вернуть обратно бывшего студента наркомана? Хочешь ещё одну деталь — меня исключили из университета, в который я с трудом попал! Куда моя мать каталась несколько раз и на коленях умоляла декана дать мне второй, третий... сотый шанс! Я никто, Камилла! Никто! Пустое место! И у меня больше нет никакой сраной мозаики!
Швыряю керамическую кружку с горячей жидкостью на пол и пнув ногой осколки нервно иду к выходу, ощущая как в голове посыпается злобный оркестр барабанщиков, стуча по всем стенам черепной коробки.
— Эрик, стой! — воет надоедливая волонтерша и несётся ко мне. — Что-то ещё! Ты должен сказать что-то ещё! Что не даёт тебе силы вернуться, одуматься? — хватает за капюшон и силой тянет к себе.
Она разворачивает меня и берет лицо в руки, нагло всматриваясь в темноту глаз. На несколько мгновений расслабляюсь и закрываю веки. Чертов фильм в моей голове всегда начинается с одних и тех же слов «Больше никогда не прикасайся ко мне». Нежные черты ее лица всплывают в памяти. Заплаканные красные глаза, полные злости и отвращения, трясущиеся ладони, сжимающие ручку чемодана, звук отдаляющихся шагов вниз по лестнице и эхо слов, которое отзывается всякий раз, когда опускаются мои веки.
— Кто она? Расскажи о ней, — шепчет Камилла.
— Я для неё больше не существую, — рывком убираю руки блондинки и отталкиваю ее. С ноги открываю дверь и трясущимися пальцами жму на кнопку лифта, чтобы скорей убраться из этой клиники.
День тринадцатый.
Каждое утро начинается с вопроса «зачем я сегодня проснулся». С каждым шагом, приближающим меня к клинике, где происходит моя так называемая реабилитация, я задаю себе новый вопрос. Если бы меня не контролировали и будили каждое утро, сообщая, что ждут ровно в десять на встрече, ходил бы я сюда? Если бы мать и Зои не умоляли меня попробовать эту терапию, ввязался бы я во все это? Смог бы сам когда-нибудь прийти к осознанию того, что мне нужна помощь?
Где-то глубоко-глубоко внутри живет маленький мальчик, моя точная уменьшенная копия — Эрик Холлтер, который стучит кулачками и просит наконец одуматься. Может голос моего внутреннего ребёнка никак не даёт покоя? Может именно из-за него я все ещё держусь на плаву? Может именно он верит, что Лиса когда-нибудь вернётся ко мне, если я научусь жить заново?
Подхожу к кабинету Джефферсона, собираюсь ворваться без стука, чтобы начать очередную беседу, но замираю в нескольких сантиметрах от двери, услышав их разговор с Камиллой.
— Послушайте, дайте мне ещё пару дней! Я нашла то, что Холлтер не хочет показывать!
— Камилла, ребята с твоих потоков практически всегда приходили к осознанию на десятый день. Я ценю твою работу, но с Эриком все сложнее. Думаю, я сам должен поговорить с ним.
— Мистер Джефферсон, я клянусь! Два дня — и он ваш, если не вытяну из него признание о ней.
— О ней? Вся проблема в девушке?
— Вот смотрите, — слышу шорох каких-то бумаг и стук маленьких каблуков волонтерши. — Я написала точную поведенческую характеристику Эрика, согласно анализу той информации, которую дали его родственники и сказал он сам. Мне постоянно казалось, что чего-то не хватает. Какого-то кусочка нет, чтобы картина сложилась воедино! Он потерял отца, потерял подругу детства, испортил отношение в семье, а потом пробел! История на этом не заканчивается. Его мать упомянула о некой девушке, которую он познакомил с семьей, но она не знает, что произошло с ними. Эрик ничего не сказал ей. Я думаю, именно она тот последний штрих, который он никак не может дорисовать, понимаете?
— Хмм... А я в тебе не ошибся, молодец. Рад, что ты самостоятельно размотала этот клубок. Дополню твоё личное дело ещё одним положительным отзывом. Я разговаривал с Линдой Холлтер об этой девушке, и она сказала, что Эрик обрубает все разговоры о ней на корню. Я знаю об Элисон с самого начала и уверен, что именно она будет являться последней точкой перед детоксикацией.
— Вы дадите мне несколько дней, чтобы завершить разговор и подготовить его к стационару?
— Конечно, Камилла. Этого я от тебя и добивался. Думаю, после этого потока можно смело рекомендовать тебя не только в качестве волонтера, и не только в нашей клинике.
— Спасибо! Спасибо вам!
Отпрыгиваю от двери, слыша, как волонтерша направляется к выходу, и делаю вид, что только подошёл.
— Эрик, добрый день! Ты уже здесь?! — бегает по мне блестящими глазами, радостно улыбаясь, и головой зазывает в холл на собрание кружка, — пойдём, беседы с Джефферсоном сегодня не будет. Я поговорю с тобой.
После скучного рассказа парней и девушек, которые уже лежат под капельницами, Камилла с горящими глазами направляется в мою сторону, попутно прощаясь с остальными подопечными.
— Я все слышал, — сухо говорю я. — Эрик Холлтер — ещё один подопытный зверёк, историей о котором ты украсишь свою личную доску почёта?
— Только если ты сделаешь мне одолжение и расскажешь об Элисон, иначе, и ты, и я — в пролёте. Давай поможем друг другу, — пожимает плечами и усаживается на маленький коричневый диван у окна.
- Ты первая. С тобой ведь тоже что-то не так, верно? Это ведь не простое желание бесплатно работать со всякими отбросами, как я? Зачем тебе подлизываться к руководству?
Камилла отводит взгляд в сторону и возвращает его, смотря прямо мне в глаза.
— Ты раскусил меня, я здесь не просто так.
— Тогда начинай. Или это очередная уловка, чтобы выудить из меня нужное раскаяние? — сажусь рядом, закинув ногу на ногу и готовлюсь к очередному невероятному рассказу из ее уст.
— Мою мать убил Марк Финн, наркоман и пьяница. Она работала дилером у крупного барыги в Новом Орлеане. И когда тот пришёл за очередной дозой, услышал, что мать завязала с этим бизнесом. Финн озверел и воткнул ей нож в живот. Она скончалась от потери крови, судорожно набирая номер скорой помощи, в тот момент, когда я кувыркалась с очередным ухажёром в его апартаментах.
— Вау, а ты не такая невинная, как я считал, — злобно усмехаюсь и едва заметно подмигиваю ей.
Камилла встает, подходит к своему столу в углу большого зала, и достаёт из ящика скомканное фото светловолосой женщины. Протягивает его мне со словами:
— Я здесь ради неё. Чтобы сократить число жертв от таких как он, и дать таким как ты, которых ещё можно спасти, шанс на нормальную жизнь. Я хочу быть кем-то больше, чем волонтёрном при программе реабилитации, поэтому так отчаянно хватаюсь за возможность получить хорошую характеристику от Джефферсона. Его персона очень важна в мире дяденек и тётенек докторов, и он может подсуетиться, чтобы меня приняли в Орлеанскую клинику, где я смогу построить карьеру и работать не только с малолетками.
— Хитрая из тебя получится докторша. А где же психологическое воздействие? Где завершающее слово, чтобы заставить меня сказать, то, чего вам так надо услышать от меня? — отдаю ей фото, зажатое меж двух пальцев.
— Ничего не будет, Эрик. Ты правильно сказал в первый день — тебе смогут помочь, только если ты этого захочешь. Иначе — все бесполезно. Если внутри тебя ещё теплится хоть маленькая надежда на возвращение той девушки, ты откроешься нам. Если она та, за кого ты сможешь зацепится, чтобы не утонуть — ты расскажешь о ней. Но только если сам не захочешь снова пойти на дно.
— Я уже облажался перед ней ни один раз. Не хочу снова превращаться в того, кем не являюсь на самом деле. Каким бы хорошим вы меня не сделали, для неё это ничего не будет значить. Она не поверит мне в очередной раз. Прости Камилла, но кажется твоим мечтам о Новом Орлеане не суждено сбыться в ближайшее время. Моего раскаяния не будет. Лиса не последний штрих моей мазни, она тупик, из которого нет выхода.
Хлопаю по плечу блондинки, словно мы старые друзья и, сжимая кулаки, чтобы сдержать подступающий приступят злости, громко закрываю за собой дверь.
День шестнадцатый.
Вчера меня размазало, и я пропустил ещё один день своего пути к светлому будущему. Десятки пропущенных звонков так и остались сообщениями на заблокированном экране.
Сломал стол. Колошматил стену до крови на костяшках. Кричал до срыва голоса, пока соседи не напугали копами. Потом выл в подушку, опять кричал. Плакал. Звонил Лисе на давно отключённый номер. Пересматривал видео с Бурбон-стрит, где ее глаза блестели от счастья, а не от выплаканных из-за меня слез. Сотни раз повторял себе, какой я чертов дурак. Сотни раз проклинал самого себя за слабость. За то что не могу взять на себя ответственность и, наконец, сделать ее счастливой.
Вечером приехала Камилла и чуть не пропустила пару злобных ударов от меня. Как взял себя в руки до сих не понимаю. И, честно, не особо помню, что она мне говорила. Все как в черном тумане. Единственная фраза, которая отпечаталась в мозгу — «сделай это ради Элис».
Отпустить ее не ради себя, а ради нее же. Отпустить, опустошиться и затем наполниться вновь. Впустить в себя другое, светлое и приятное.
Проснулся поздней ночью в полубреду один в пустой квартире. Еле дошел до коридора, посмотрел на себя в разбитое зеркало и несколько тысяч раз пожалел, что не осознал ничего раньше. Вот он я — снаружи живой. Внутри — выпотрошенный, мертвый. Кому нужен человек, который не живет, а просто существует. Кто будет заботиться и любить того, кто не держит обещаний. Того, кто день изо дня причиняет только боль и разочарование. Того, кто ставит свои привычки выше искренних чувств. Того, кто давно потерял себя и не сделал ни одной жалкой попытки найти. Никто, правильно. А она любила. Любила — прошедшее время. Очередной шанс упущен, очередной человек сломан, очередные чувства обесценены.
Мотало из стороны в сторону. Шаг влево — я снова на дне, снова в кругу своих демонов, мне хорошо, уютно, я пью, курю и нюхаю; тону и мне плевать, плевать на всех, медленно умираю. Шаг вправо — и мне больно от осознания того, кем я стал, меня ломает; вспоминаю, что натворил, но пытаюсь это изменить, начиная с себя же; отпускаю её и пытаюсь жить заново, с ней или без.
Решил пойти прямо, туда, где я один причина всех несчастий. Там будет больно, будет сложно и неприятно. Но я уже сделал один шаг, что мешает мне сделать второй? То, что лежит на кухонном столе собранное в ровные белые дорожки. То, что разложено по всем карманам курток и джинс, свернуто в бумагу и странно пахнет. То, что лежит в аптечке вместо аспирина. То, что казалось сложнее всего отпустить. И то, отчего я должен отказаться. Просто обязан.
Перестал винить алкоголь и наркотики. Перестал винить свое прошлое. Начал винить только себя, но от этого пока легче не стало.
А днем я видел ее. Сегодня я был на могиле ее отца.
Смотрел в полные боли глаза, дышал ароматом, держал за руку... и отпустил. Сломался изнутри, как детская игрушка, и понес детали куда-то, чтобы починили.
Сделал то, что Камилла и Джефферсон так отчаянно ждали от меня.
Отпустил Элис и встал на ступень выше моей боли, приближаясь к свету.
И к ней.
Или это снова иллюзия моего больного сознания.
Мой мираж в пустыне бесконечной боли и терзаний.