Глава III. Слово в рамке
I
Встреча была назначена на тот же день, в который я получил информацию о ней. Мне было, мягко говоря, страшно. По сравнению с остальными моими собеседниками за последнее время, Альберто Сакс не был подражателем или представителем аристократии, он был самой аристократией. Человеком, о котором ходили самые разные слухи. Регулярной звездой газетных заголовков. Лояльным другом церкви. Я уже знал, что не смог бы арестовать его даже если бы он самолично совершил все эти сорок семь убийств и ещё пятьдесят три впридачу. Его связи и репутация бы просто послужили ключом от камеры, а заодно и пистолетом у моего пустого затылка. Да что там, я волновался больше не за себя, а за Настю. Поверить только, мне предстояло допросить легенду. Человека, который спустя века попадёт во все учебники истории, нет, во все учебники в принципе. Олицетворение этой стабильно бегущей во все стороны эпохи, идеал принципов фумистического Возрождения!
Отпугивая стресс, я курил «Грозную». Чёрт меня побери, фильтрованную! Даже размышляя о нём, я пожинал плоды его трудов! Моим любимым выражением являлся «муравей империи», отсылка на его стихи! Я учился в университете, который спустя годы получил ещё несколько филиалов через спонсирование от Сакса!
— Пиздец… — в очередной раз нервно процедил я, осознавая своё положение.
— Да уж, не завидую тебе, — усмехнулся сидевший за рулём Ваня.
— Вань, чего смешного, а?! Мне конец! Всё, — я с неровным свистом поднял руку и затем ударил ей об другую, тем самым изображая взлёт и резкое падение, — finita est comoedia!
— Ась? — Ваня вопросительно повернулся в мою сторону.
— Да я ж не смогу его допросить, тем более арестовать!
— Арестовать — нет, а вот допросить — вполне-вполне.
— Издеваешься? — буркнул я.
— Нет. Не завидую я тебе, потому что характер у Сакса своеобразный. Его не заткнуть. Ну, если, конечно, разговорить, а тебе придётся это сделать. Иначе никак.
— Разговорить?
— Да, заинтересовать. Он человек, как ты знаешь, весьма разносторонний, но завоевать его интерес, как мне кажется, — дело сложное.
— А как ты это сделал? — я зыркнул на Ванин револьвер.
— Да легко, я с ним не общался. Просто наш общий знакомый захотел сделать мне подарок, — он похлопал по орудию, — и рассказал обо мне, в основном для оформления пушки. Собственно, всё, что я знаю о характере Сакса, основано на рассказах этого же знакомого.
Мы с Робби за столько лет совместной работы до сих пор не имели ни малейшего понятия о Ванином прошлом, настоящем и тем более будущем, а Сакс смог прикоснуться к этой информации за одну встречу, даже не с самим Ваней?!
— А тебе, — трясся я, — известно, что ему интересно?
— Из того, что я слышал, одновременно всё и ничего. Это же мастер на все руки, ты представь, знать всё обо всём. Тебе бы было интересно постоянно размусоливать очевидные для себя вещи?
— Получается, я должен взять, вот так, с потолка, — я постучал по салону автомобиля, — и высказать абсолютно новую концепцию, которую доселе никто не слышал?!
— Выходит, что так! — засмеялся Ваня.
— Твою-то, сука, мать! Минуту, — я сменил тон на что-то среднее между уличным попрошайкой и военнопленным, — а ты не можешь поговорить с ним за меня?
— Нет-с.
— Почему?
— Я сегодня занят, дел по горло.
Даже Ванина всепомогающая натура не могла спасти меня в тот роковой момент.
Остальная поездка прошла в гробовой тишине, давившей на плоть, кости и сознание. Горло как внутри, так и снаружи шкребли треморные пальцы тревоги, в животе бурлила смесь неуверенности и трепета, а сердце активно сбивалось с привычного ритма, словно дирижёр под снайперским прицелом.
II
— Приехали. Давай, удачи.
Я вылез из машины и, следя за уезжавшим Ваней, осознал, что меня оставили одного на растерзание судьбе. Это напомнило мне мой первый день после того, как семья уехала из Дисертано. Но тогда со мной осталась Настя. Следом, в голове промелькнули предэкзаменационные ощущения с моих университетских лет. Однако от экзаменов не зависела вся моя жизнь, работа у меня уже тогда появилась. Особый страх проникал в сознание через колоссальную, просто неимоверно гигантскую надпись передо мной.
«Центральный Зал Искусств Дисертано»:
«Огромное неоготическое здание щеголяло всеми возможными цветами, как бы закрепляя за собой роль гегемона среди всех существующих культурных учреждений. Оно само по себе выглядело как демонстрационный экспонат, позволявший прохожим продегустировать глазами чистое, неразбавленное искусство. Стены внушали восторженный ужас несчётным количеством зубов. Цветные витражи иконообразно смотрели на улицу. Один из них изображал миф с полётом Икара и Дедала, другой — битву Давида с Голиафом. Фронтоны, башенки, колонны, порталы, статуи богов, ангелов и демонов — следы и отпечатки различных времён хвастливо спали, питаясь чужими взглядами. Великим стражем грешного Дисертано оставалась возвышавшаяся часовня, в которой, по слухам, находилась лаборатория, где работал сам Альберто Сакс, ingenium паровой эпохи, гекатонхейр, держащий в каждой руке по ветви вечного прогресса, мировая persona prima»
Даже описание места, где этот мужик работал, как бы говорило мне: «Ты — букашка, он — божество». Я долгое время вдумчиво смотрел на огромную надпись «Часовня», но затем опустил голову к колоннам и порталам, у которых маячили два осточертевших слова — «Агент Матронел».
— Приве-е-ет, — по-назойливому дружелюбно протянул он.
— Ой, съебись… — прошептал про себя я.
— А?
— Ты-то что тут забыл? — я с самого начала решил обрезать всяческие предисловия.
— Я? Да так, зашёл на выставку посмотреть.
— И как?
— Весьма интересное нынче искусство! Мне понравилось, особенно работы Сакса, в них чувствуется страсть, к которой примешан ещё и чистейший талант. Его глаза как будто бы закопаны в песках времени и он отчётливо видит каждую их зыбкую частичку. Гений, что сказать! Тут, конечно, повлияло и то, что выбранные им сюжеты мне до боли знакомы. А ты тут, я так понимаю, по делу? — Матронел вопросительно наклонил голову.
— Ещё как.
— Ну и ладно, тогда не буду мешать! Удачи! — пропел он и выдвинулся в неизвестном направлении.
— Ещё бы ты сказал иначе… — с неосознанной рифмой прошептал я, подходя ко входу. Лишь потом до меня дошло, что выставка должна была открыться для публики только в начале следующего месяца, в тот день вход был только по индивидуальным приглашениям. Ещё одна загадка в копилку таин Матронела.
Интересно, какому богу стоило молиться в таком помещении: Зевсу, Юпитеру или Яхве?
III
У дверей меня встретило… нечто.
«Чезаре»:
«Антропоморфная машина, одетая в костюм дворецкого, стояла у входа и как будто бы ждала гостей. В её мерцавших глазах-фонарях прослеживался бездушный холод, сравнимый только со взглядом муравья империи в середине рабочей недели. На голове красовался забавный каштановый парик, а над стальными зубами были приклеены накладные усы. В правой руке она держала поднос с табличкой «Чезаре» и кучей бутылок дорогого итальянского вина многолетней выдержки. Грудь машины немного отпугивала проделанной в центре дырой, сделанной, скорее всего, для просовывания туда билетов»
Завидев меня (интересно, как машина это сделала?), две надписи «Зубы» раскрылись и передо мной явились кучи маленьких слов «Труба». Я услышал звук выходившего из них пара.
«Пар»:
«Газ складывался в надпись «БИЛЕТ», лаконичную и контекстуально понятную»
Я достал бумажку и сунул её в отверстие, она быстро засосалась внутрь. Звуки шестерёнок заметно интенсировались, и спустя несколько секунд Чезаре выплюнул билет через ту же самую дыру. Я еле поймал его.
Машина опустила поднос с вином. «Отказ будет воспринят гордыней», — слова Робби пронеслись в моей голове и побудили меня взять бутылку. Не успел я подумать о бокале, как передо мной раскрылась стенка, полная различной декоративной посуды. «Похоже, муравей империи временно повышен до стрекозы…» — с тревожным смешком, больше похожим на нелепое подражание стрекоту, подумал я. Чезаре выпустил ещё немного пара:
«Газ принял форму стрелки, указывающей в сторону зала»
Я неловко кивнул, даже сам не понимая зачем, и зашагал вперёд, попутно осматривая вход. Зрение назвало стены «сюжетными», где-то был изображён образ Вавилонской блудницы, где-то — Аргонавтов. Напротив Чезаре стояла гордая статуя Спартака. Всё было «свойственно гуманизму Возрождения: сколь по-божественному возвышенным, столь и по-человечески реалистичным».
Жуткое создание, этот Чезаре. Даже я, далёкий от технологий человек, с лёгкостью понимал военный потенциал «механических людей». Можно было переместить все трубки со рта на руки и заставить его выстреливать концентрированным горячим паром. Тогда, на подносах лежали бы уже не итальянские вина, а русские черепа. Да уж… а я, между прочим, шёл беседовать с создателем этого ужасного носителя безграничного потенциала.
Передо мной предстал сам зал. Потолки его были до ужаса огромными. Дышалось, конечно, легко, но настолько высоко до этого момента я видел только надпись «Небо». Все аннотации к экспонатам были на итальянском, но моё зрение могло переводить их при фокусировке. Хоть какие-то плюсы были от этой авлеи.
«Человек будущего» Альберто Сакса:
«Огромная статуя обнажённого мужчины, стоявшая в центре зала, была покрыта различными шестерёнками, имплантами и рекламными наклейками всяческих производителей. Глаза её были прикрыты защитными очками. Поднятую правую руку заменял протез, у которого несогнутым оставался лишь указательный палец, активно выпускавший пар. Левая же рука держала стальной факел, который каким-то образом дымился. У сердца всячески шевелился и ревел вживлённый в него механический орёл с герба Римской империи. Из лопаток статуи торчали размашистые металлические крылья. Протезы ног слабо гудели и постукивали, тем самым напоминая игрушечную железную дорогу. Общая картина выглядела одновременно величаво и жутко»
Я хотел сразу пойти к Саксу, но слева промелькнула надпись «Деметрио Кавалери». Во мне активировалась природная, чуть ли не инстинктивная тяга к цинизму. Ноги сами собой понеслись туда кавалерийской походкой. Над заветным именем висело название полотна — «Futurum». «Банальщина, уже с самого названия», — чванливо подумал я, попивая бокал великолепнейшего вина.
«Futurum»:
«Картина изображала море летающих машин и цветных крыш многоэтажных зданий, украшенных зеленью, подобно легендарным Висячим садам Семирамиды. На одной из таких крыш сидела молодая пара, на другой — сеньоры дымили и играли в карты, на третьей — музыканты отыгрывали концерт перед праздной толпой. Отовсюду высвобождались пар и дым, своими облаками скрашивавшие чистое небо»
«Летающие машины? — я чуть было не поперхнулся вином. — Как бана-а-ально! Об этом кто уже только не писал! До чего же наивное представление о будущем! Ну и хорошо, что Кавалеров сменил фамилию, пусть позорит римлян, а не русских!» — надменно думал я, прирождённый мастер изобразительных искусств, автор двух общественно признанных шедевров — «Портрет Насти» и «Автопортрет на салфетке».
Далее ноги, заправленные вином, выдвинулись к следующему экспонату — «Дымовая завеса» Даниэле Черкеселли:
«Укутанные в одеяло смога фигуры были едва видны. Их действия оставались непонятными и напоминали вырезанные из контекста жесты из театра теней»
«Концептуально, спору нет, — я продолжал играть в критика, — но я, честно говоря, не совсем понимаю фумизм. Большинство объектов я могу хотя бы пощупать, представить их форму, но с дымом это так не работает. Да, пожалуй, первыми в списке того, что я хотел бы увидеть, если прозрею, являлись огонь, дым и пар. Затем облака. А потом небо… Короче, извини, Черкеселли — я слишком слепой для твоего шедевра»
Следующая работа — «Последствия прогресса» Виктора Бонзакова:
«Среди гор руин и трупов невозмутимо сидела одноглазая машина, на голове которой грелась ветвистая и шипастая стальная корона. К порождению технологий тянулись оторванные руки и протезы, но оно как будто бы и не замечало их. Лишь крепко держало в руках ржавый горевший посох. Обломки зданий у краёв картины походили на глаз, в котором багровый закат играл роль зрачка. Создавалась некая рекурсия: одно горевшее око было помещено в другое»
«А вот это уже поинтереснее. Мотив Конца света, конечно, тоже уже не новый, но данная его реализация звучит любопытно. Вечная тяга к власти живёт даже в бездушном металле. Монархия бесконечно создаётся и рушится, словно бы находясь в нескончаемом цикле. Жалко мне Бонзакова: имя русское, картина провокационная — ему явно недолго здесь осталось»
Я бродил по экспозиции ещё около получаса, пока не наткнулся на кульминацию всей выставки — массивное полотно «Пролёт» Альберто Сакса:
«Крылатый мужчина стремительно летел вниз среди множества золотых небоскрёбов, обволакивая себя густыми паровыми облаками. Разноцветные крылья горели, постепенно обращаясь в пепел. На лице бедняги застыла гримаса животного ужаса, смешанная с холодом лезших на него металлических рук. Его округлые глаза активно слезились, со скорбью принимая судьбу своего владельца»
«Неоднозначно, — подумал я. — Саксу, похоже, нравится образ крыльев. Он присутствовал что на витраже, что у статуи, что тут. Первое, что пришло мне в голову при прочтении описания данной картины — сословия и общественная иерархия. Золотые небоскрёбы уходят своими корнями в индустриальные паровые тернии, внутри которых ничего уже и не разглядеть. Не сильно тонко, но всё равно весьма остроумно. В отличие от остальных работ, представленных на выставке, Сакс демонстрирует будущее сразу в нескольких тонах. Там, где у Кавалери царит зелень, у Черкеселли — серость, а у Бонзакова — багровость, цвет людей будущего Альберто зависит от их социального положения. Как это удобно вяжется с современным правилом «чем цветнее — тем авторитетнее». Но чем выше ты взлетишь, тем больнее будет падать. Так, былые цветастые крылья превращаются в блеклый пепел, которому суждено смешаться с облаком такой же серой массы. И ведь это только один подтекст, который смог увидеть я, любящий поязвить на тему социальных проблем. Здесь можно разглядеть и религиозные, и мифологические мотивы, просто мне это не так интересно. Но, честно говоря, цепляет. Хорошая картина»
Вдоволь насладившись искусством и вином, я выдвинулся к открытому асценсору. Похоже, судьба услышала мои мольбы о механических подъёмниках — уже второй за неделю встретил. Внутри кабины было комфортно: в углу располагалось уютное декоративное кресло, на стенах висели картины с Вавилонской башней и портретом императора, на маленьком столике стояли дорогой патефон и открытая пачка сигарет. Я ткнул на маленькую надпись «Кнопка», вольно уселся, включил музыку и закурил. «Так хорошо мне никогда уже не будет», — подумал я, смакуя последнее сладкое мгновение перед допросом. Асценсор закрыл свои двери и устремился вверх. Через большое продолговатое окно открывался узенький вид на город. «Надо будет повторно посетить это место, если не «сдохну» и всё-таки избавлюсь от авлеи», — помысливал я, видя лишь огромное скопление надписей. Ехал я около тридцати секунд, которые казались безмерной вечностью. Должно быть, пойманные преступники ощущали что-то подобное за миг до казни.
И вот, двери распахнулись с громким машинным звуком. Я затушил сигарету, выключил патефон и с неохотой встал. Уже слышались чьи-то голоса, которые слегка запнулись, увидев моё появление, но затем как ни в чём не бывало продолжили. Видимо, шло коллоквио. Опрос от журналистов для газет и прочей публицистики. Пришлось ждать своей очереди. Я, а, соответственно, и «зрение», через контекст разговора смог определить кто из сидящих фигур был журналистом, а кто — Альберто Саксом.
— И последний вопрос, самый волнующий и актуальный, сеньор Сакс, — «Молодой журналист» безуспешно пытался сдерживать мандраж в голосе, — вас часто обвиняют в нарушении церковных устоев, но церковь по-прежнему считает вас своим величайшим другом — вы постоянно строите для неё храмы и соборы. Вы верны императору и многое для него соорудили, но в ваших произведениях регулярно проскальзывают странные антимонархические мотивы. Выходит некая вереница парадоксов, из которой созревает тот самый финальный вопрос — о ваших взглядах. Так за кого же вы?
Со стороны Сакса послышался лёгкий и беззаботный смешок.
— Я? За ваше здоровье! — ответил бархатный голос Альберто, поднявшего бокал и затем отпившего вина.
IV
«Альберто Сакс»:
«Худой тридцативосьмилетний мужчина лукаво улыбался, словно накормленный кот. Его каштановые волосы уверенно вились в разные стороны. Борода была весьма длинной, но ухоженной, аккуратно подстриженной с миллиметровой точностью. Костюм на нём был дорожайший: узкий кафтан, гордый воротник которого возвышался маленькой стойкой, закрывавшей половину шеи; камзол, украшенный профессиональной вышивкой; штаны на манер французской моды, где они именовались бы «кюлотами», и тончайшие элегантные башмаки. На голове красовались узорчатый берет, соответствовавший остальному наряду, и монокль в золотой оправе. Руки мужчины были превосходно ухожены, практически до блеска, сравнимого с золотом, с которого только-только смыли чужую кровь»
«Вот это сравнение…» — я сглотнул слюну и принялся осматривать окружавшую меня комнату.
«Лаборатория Альберто Сакса»:
«Маленькая комнатка походила на богатую, панорамную версию чулана. Всё было завалено книгами с огромным жанровым диапазоном, вариативными приборами и устройствами неизвестного назначения. На стенах висели картины, чертежи, наброски, схемы, карты и различные планы. Особый флёр наводил натуральный человеческий череп, из чьей глазницы торчала горящая свеча. Неубранность помещения была иллюзорной, на деле — в разбросанных вещах можно было найти определённые закономерности, подобные шифру, к которому далеко не каждый знает ключ. В центре всего этого хранилища всевозможных безделушек скромно теснились стол и парочка кресел, угол же удостоился лишь пары производственных принадлежностей: табуретки и стремянки»
— Спасибо за уделённые время и внимание, — разочарованно и слегка сконфуженно прожевал журналист, пожимая Саксу руку.
— Да уж не за что, сеньор.
Газетный паренёк побежал в сторону асценсора, ловко обойдя меня. Я же, собравшись с духом, зашагал к креслу, будто бы актёр, выходивший на сцену.
— Здравствуйте, сеньор Сакс, — я сначала показал державшую билет ладонь с надетым кольцом Юстиции, а затем уже пожал ему руку. Рукопожатие у него было крепким, по-сеньорски манерным.
— Здравствуйте, — одно слово, адресованное ко мне легендой, уже неплохо встряхнуло всю мою нервную систему, — ах, когорта! Мой любимый тип коллоквио. Вот кому-кому, а вам действительно интересна моя жизнь. Или вы пришли сюда просто так, а кольцо показали, чтобы я вас ненароком не избил? — Альберто рассмеялся.
Я скорчил улыбку:
— Можно и так сказать. Я хотел бы просто с вами поговорить, вы-то уж точно интересный собеседник. А ваш ум мог бы помочь решить мне парочку дел.
— Ха-ха, я, бесспорно, человек разносторонний, но профессию детектива мне ещё не приписывали! Что ж, хорошо.
И так, пришло время его заинтересовать. Оставалось только понять, как это сделать. Рассказать про интересные дела? Нет, до «комнаты сорока семи» я занимался исключительно всякой алкашнёй. Поговорить про выставку? Нет, я же слепой. От круговорота размышлений почва стресса стала ещё рыхлее. Я начал искать что-нибудь взглядом… Точно!
— А у вас нет шахмат? Не желаете партейку? — предложил я.
— Есть конечно, давайте.
«Минуту, зачем ты это предложил, идиот?! — я старался сохранять невозмутимость при полнейшей каше в голове. — Ты в шахматы с восьми лет не играл, а тут оппонент — гроссмейстер! Ты дурак? Слово, ты придурок?»
— Только сообщайте мне каждый свой ход вслух. Я, всё-таки, нуждаюсь в небольшом гандикапе, — я постучал по оправе очков.
— Конечно. Я как раз хотел спросить, декоративные ли они или нет, но вы мастерски отсекли этот вопрос. Тогда уж и без таймера будем.
Альберто разложил доску и расставил фигуры.
— Раз уж разложили вы, то начать партию тоже лучше вам, — сказал я.
— Замечательно. Пешка на e4. Дебют королевской пешки!
— Тогда давайте так, — я сходил пешкой на e5.
— Неплохо, видимо, хотите перейти в «итальянскую партию». Сломаю-ка я этот план. Ферзь на h5!
— Хм-м-м… Кстати, видели недавние новости про перестрелку на улице Святого Николая? — я сходил конём на c6.
— Да, сорок семь покойников. Настоящий макабр в рамках одного кабинета. Слон — c4. Одновременно жуткая новость, но и по-своему будоражит фантазию.
Слово «макабр» пробудило во мне идею. Пришло время посмотреть, смогу ли я поразить Альберто Сакса своим занудливым, но обширным словарным запасом. «Каждый божий день я впитывал в себя слова, наконец-то мне это пригодится!» — подумал я, готовясь атаковать.
— Да уж, в самом деле гекатомба, — я сходил конём на f6.
— Ферзь на f7. Поздравляю, детский мат! Полагаю, вы не так часто играете, да? — он рассмеялся.
«Мат в четыре хода?! Я настолько глуп?!» — с каменным лицом подумал я.
— Так о чём это мы? — задумался Альберто, возвращая фигуры на место. — А, точно, геноцид в карминовых тонах.
— Да, именно он, — похоже, он принял вызов. — Пользуясь случаем, хочется похвалить ваш неординарный вокабулярий, — я начал партию с не особо обдуманного хода пешкой.
— Ваш лексикон тоже весьма курьёзен. Вы, случаем, не лингвист по образованию?
— Именно он. Страдающий от слепоты и дисании лингвист-меломан.
— О, вы музыкальный энтузиаст? Тогда позвольте спросить: какой композитор вызывает у вас фриссон?
«Фриссон? Что такое, нахуй, фриссон? Быть этого не может, меня обогнали в хвастовстве редкой лексикой!»
— Встречный вопрос вам: что такое «фриссон»?
— Эстетический озноб, сеньор, — надпись «Улыбка» победно увеличилась.
— А, в таком случае — Грегори Гонзалес. Его последняя пластинка получилась очень даже неплохой.
— Соглашусь. Тогда, пожалуй, включу его.
— Да, разделим этот фриссон.
Альберто открыл под собой кресло, полное пластинок, и достал дебютный сборник Гонзалеса. Ловко закинув его в патефон, Сакс принялся раскуривать трубку.
— Что ж, сеньор меломан. Теперь, в нужном антураже, я думаю, что пора сказать очевидную, но легко забываемую вещь… я не дурак.
— М-м? — невозможно описать, как в тот момент у меня ёкнуло сердце.
— Вы ведь пришли сюда по делу сорока семи трупов, да?
— Да… — признался я в смущении, как будто бы родители уличили меня в хулиганстве.
— Я ценю ваши попытки меня впечатлить. Несколько подходов, ещё и с разных сторон — почти рекорд. Шахматы, лингвистика, музыка. Метите в нового универсального человека, прям-таки persona secunda. Но давайте я облегчу ваши страдания, а заодно сэкономлю нам время — мы можем обменяться секретами.
— А?
— Ну, я расскажу вам всё, что знаю о комнате сорока семи трупов, а вы же объясните мне один любопытный момент…
— И что же это за момент?
Сакс выдержал небольшую тишину и наконец задал свой вопрос:
— Почему ты притворяешься слепым? — его тон резко изменился.
Полёт моего ровного дыхания был метко подбит одним вопросом.
— С чего вы это взяли?
— Войдя сюда, ты стал осматривать лабораторию. Странный поступок для слепого. Затем ты увидел шахматную доску и только потом спросил про её наличие. Я скинул всё это на экстремальную близорукость, мол, ты видишь, но слишком размыто. Но потом ты попросил объявлять тебе ходы. Твоя собственная конспирация тебя и подвела. Вышло, что по твоим же словам ты не видишь даже очертания фигур, хотя это совсем не так. А вторую партию ты, сам того не заметив, наверно, в порыве поиска подводок для беседы, сыграл без каких-либо «гандикапов».
«Я — конченый идиот», — эта мысль повисла в голове, словно бы выигранная бронзовая награда. Так спалиться — надо было уметь.
— А вы поверите, если я скажу вам правду? — скромно спросил я.
— Ну, если это действительно правда, то смею предположить, что да.
— Что ж, понимаете, сеньор Сакс… — я снял очки, — у меня особое состояние.
— М-м… — это была не вопросительная интонация, нет, скорее заинтригованная, полная энтузиазма, подобная рёву мотора или рыку хищника, нашедшего добычу.
— Данное заболевание называется авлеей, по крайней мере такое имя ему дали двое моих знакомых.
— Редкий недуг, полагаю. Ни разу о нём не слышал.
— Вот поэтому я о нём обычно не говорю. Тем более вам, вы врач опытный. Столкнувшись с подобной доселе неизвестной болезнью, вы наверняка подумаете, что я её выдумал.
— Нет, нет, что ты! Я не скептик. Большинство великих открытий начинаются с веры, пускай даже ложной. Да и твои глаза… невозможно было бы подделать. Рассечённые зрачки, не знаю, сообщали ли тебе об этом или нет, реагируют на свет, — «Поразительно, Ярослав Васильевич никогда этого не говорил», — подумал я. — Так и в чём заключается эта «авлея»? Ты не видишь всё, что находится по центру, да?
— Нет, совсем нет. Я, — пришлось набрать воздуха в грудь, чтобы поверить в собственную речь, — вижу всё в словах.
Я не мог увидеть его реакцию. Не мог почувствовать её. Мне оставалось только ждать ответа.
— И с какого возраста? — трепетным, вьющимся голосом спросил он.
— С самого рождения.
— Ты видел слова, даже когда не умел читать?
— Да.
Повисла тишина, которая только добавляла некомфортности. Внезапно, Альберто разразился лёгким, но звонким хохотом:
— Феноменально… Это феноменально! Ты понимаешь, что твоё зрение доказывает существование универсалий? Решает фундаментальный вопрос философии Тёмных веков!
— Постойте, вы правда мне верите?
— А с чего бы мне этого не делать? Твоё объяснение замечательно ложится на твои поступки и соответствует твоей меломании, тем более — твоему лексикону. А ты не пробовал делать операцию на глаза?
— Нет, нет денег, да и боюсь. Боюсь, что потеряю даже такой вариант хоть какого-то зрения.
— Понятно. Понятненько. Господи, теперь хочется задать столько разных вопросов! Например: слова, которые ты видишь, объёмные?
— Нет, плоские.
— Твои глаза видят темноту?
— Нет. Я одинаково ясно «вижу» и днём, и ночью.
— Так, сейчас… — Альберто вскочил с кресла и снял со стены картину, затем достал с одного из шкафов бумажный лист и кисть с красками. — Это моя неиспользованная работа для выставки — «Площадь вечного города». Можешь, пожалуйста, нарисовать, как ты её видишь? С сохранением шрифта, наклона надписей, прочих мелочей.
— Э-э, а вам в каком режиме?
— У этой болезни есть режимы?!
— Да, я могу фокусироваться и тогда мне становится видным подробное описание того или иного объекта.
— О-о… ну, это на твоё усмотрение.
— Ещё, лучше подойдёт чёрный лист бумаги, если есть.
— Есть-есть! — Альберто ловко достал его с одной из полок.
Представавшее передо мной полотно было полно трёх слов — «Фигура», «Реклама» и «Пар». Первое превалировало снизу, второе — повыше, третье же уходило к небу. Я решил переписать это произведение в расфокусированным режиме (для экономии времени).
Пока я старательно выписывал слова белой краской, Альберто заговорил:
— Так, заодно давай о деле.
— Да, было бы неплохо наконец-то услышать показания главного оружейного барона Дисертано. Например, почему все орудия были заказаны именно у вас и почему они все были разного калибра?
— Что ж, начнём издалека. Стартом данной курьёзной загадки можно считать понедельник предыдущей недели. Ко мне пришло любопытное трио в белых костюмах. Эти сеньоры плохо говорили по-русски, но свой визит объяснили легко — «Нужнó оружье для сделки».
Я сделал логичный вывод: «Трио Леонардо».
— И что, у них получилось вас заинтересовать? — спросил я.
— Характером они мой интерес не захватили.
— А чем же тогда?
— Деньгами. За каждую пушку они предложили по миллиону динариев.
— Сколько?!
Это была немыслимая цифра, я бы ни за что не смог заработать столько за всю свою жизнь. Большинство жителей Дисертано ни за что не смогли бы заработать столько за всю свою жизнь. Это были невероятные деньги… уровня государственного финансирования, не меньше.
— Да. — покивал Альберто. — Столько же, собственно, мне заплатил и герцог Белетелли со своими людьми.
— Ещё три миллиона?!
— Да, — через интонацию я прочувствовал его ехидную ухмылку, — ты даже не можешь себе представить, что находится под этим выставочным залом.
— Хорошо, остальные сорок три человека тоже по миллиону дали?
— Минуту, сорок три? — в его голосе проскользило чёткое недопонимание. — Ладно, не суть. Нет, остальные люди заплатили мне как обычно, скажем так, по «земным» ценам. Но я люблю деньги. Все мы их любим! И я захотел немного приумножить свой гонорар.
— В плане?
— Я начал распространять слухи. Криминальный мир живёт сплетнями. Каждому заказчику, коих у меня немало, качество-то отменное, я говорил одно и то же: «Определённые люди планируют провести сделку минимум на шесть миллионов динариев. Могу назвать имена и дать скидку на пушку, но тогда поделим выгоду от этого мероприятия пополам».
— Выходит, вы посылали людей к трио Леонардо и герцогу Белетелли, чтобы они поработали для них дополнительной охраной?
Лука Фултонио, один из самых известных современных полководцев, в этой сделке был простым охранником?
— Да, а выживший, с огромной вероятностью — мой агент, принёс бы мне деньги или (хотя бы) объект, за который все перестрелялись, чтобы я смог поискать кому и за сколько это можно было бы продать.
— Вы, погляжу, в своих признаниях вообще не боитесь возможности ареста.
Сакс опять захохотал. Исчерпывающий ответ.
Я продолжил:
— Ладно. Калибры орудий, получается…
— А, это? Просто забавный способ определить, кто кого убил. Можно сказать, что это детектор стороннего участия в перестрелке. По повторным калибрам можно было бы понять, кто пришёл туда «не за меня». А один такой человек, судя по всему, всё-таки был.
— Наши цифры не сходятся, да? — я вспомнил его переспрашивание: «Сорок три?».
— Да, у вас вышло на одного человека больше. Всего я сделал сорок восемь орудий. И раз уж калибры остались уникальными, смею предположить, что этот человек пришёл туда с чем-то холодным.
— Да, с мечом и в импературе.
— В импературе? О-хо-хо! Звучит интересно. Действительно, такого я не знаю.
— И вы, похоже, не знаете, за что все перестрелялись, верно?
— Нет-с.
— Замечательно, — с гулким вздохом я положил кисточку, — что ж, я закончил.
— Ну-ка…
Альберто поднял тоненький листок и выставил его перед своими глазами. Вновь произошла заминка с неловкой тишиной, но затем послышался возбуждённый крик:
— Грандиозно! Это идеально передаёт суть картины! В разы остроумнее оригинала! Этот набор надписей «Реклама» настолько естественнен в своей концептуальности, что моя версия начинает выглядеть, как блеклый эскиз! Это шедевр направления столь нового, столь свежего, что оно будет годами отпугивать людей без вкуса от элиты, способной понять сие чудо! Через пару сотен лет всё искусство будет подражать этому! Слушай, умоляю, можно я вывешу это на экспозиции? Процент выплачу, авторство укажу, только пожалуйста, дай мне золотую возможность вызвать шок у всех эстетов и им подражающих! — он крепко схватил меня за руку.
— Э-э, хорошо…
— Ура! Отлично! У Кавалери челюсть отпадёт от такого хода! — Альберто продолжал заливисто смеяться.
«Даже из меня художник лучше, чем из Кавалери», — подумал я.
— Только имя, наверно, лучше не указывать, — я почесал затылок.
— О-о, ты из стеснительных? Хорошо, а псевдонимы есть?
— Слово.
Сакс опять рассмеялся:
— Серьёзно? Что ж, замечательно, Слово, по рукам! А что касается дела… хотя нет, постой, перед этим нужно провести ещё один мысленный эксперимент, — Альберто вновь посмотрел на мою «картину». — Судя по работе, ты видишь всё только в одном шрифте.
— Да.
— А ты пробовал их менять?
— Чего-чего?
— Ну, визуализировать их в своей голове и попытаться спроецировать в реальности.
— Как я могу визуализировать шрифты, если я их не вижу?
— Ох, Слово, не ограничивай своё воображение! Люди способны изобразить на бумаге такие образы, что большинству глаз и не снились. Попробуй!
Я напряг свой мозг и попытался придумать какое-нибудь необычное оформление букв. Ни черта не вышло.
— Нет, не клеится. Мне нужен какой-нибудь конкретный шрифт, а его, к сожалению, мне увидеть не дано.
— Рано сдаваться. Ты же умеешь писать?
— Да.
— Великолепно, — сказал Альберто и дал мне лист бумаги с пером и чернильницей. То, как он быстро ориентировался в пространстве, в очередной раз доказывало существование непонятной, но чёткой систематизации всей его лаборатории. — Ты видишь печатными буквами. Попробуй увидеть пропись! Напиши моё имя!
Я макнул перо и уже почти принялся писать, но Сакс меня осёк:
— Но! Когда пишешь букву, осознавай её. Запоминай каждое движение своей руки, отпечатай абсолютно каждую линию в своём сознании! Визуализируй свой почерк! Используй всё своё воображение!
— Х-хорошо…
Я начал писать. Медленно и нерасторопно. Концентрация заставила меня прищурить глаза. И ведь правда, до этого я особо не представлял свой почерк. Раскидистая «А» с характерной завитушкой. Маленькая «л», выглядевшая, как перевёрнутая «v». Мягкий знак, словно брат-близнец латинской «b». Следом шла «б», чья «балка» в прописном варианте пририсовывалась с другой стороны. Малоотличная от своей печатной версии «е». Бездонная «р» с длинным хвостиком. Затем «т», похожая на двойную «п» или латинскую «m». Круглая и простая «о». Большая «С», словно бы от огромной «О» откусили добрую треть. Маленькая «а», напоминавшая «о», прикрытую здоровенным щитом. Предфинишная ветвистая «к». Наконец, маленькая «с» закрыла парад букв. Образ надписи застыл в моей голове. Я попытался перенести его на самого Сакса. «Ну же, ну!» — вопил мой мозг.
— Не вышло, — тоскливо сказал я, смотря то на пару написанных слов, то на два таких же, сидевших прямо передо мной.
— Чёрт, — цыкнул Сакс, резко ударив себя по коленке. — Ладно, тогда не важно…
— Нет, стой, я хочу попробовать ещё раз! — я случайно перешёл на «ты».
Нельзя было давать мне такую надежду и сразу же отбирать её. Альберто поднёс к моему сердцу зажигалку и оно загорелось с такой силой, что я не позволил бы его потушить даже ценой собственной жизни.
— Хм-м-м? — Сакс усмехнулся. — Хорошо. Мало кто откажется от того, чтобы их имя писали с такой заботливой внимательностью.
На второй попытке я уже имел более чёткое представление о надписи. Но её итоговый вариант никак не изменился для моего зрения. «Заново!» — отчаянно крикнули внутренние надежды. Третья попытка, четвёртая, пятая… Я погрузился в некий отчуждённый транс, глушивший сторонние шумы и прочие отвлекавшие меня факторы.
— Слово! — ошарашенно заорал Сакс.
Я инстинктивно, с животной скоростью поднял голову и от удивления вскрикнул. Ряд искр побежал от моего мозга до самых костей. Я не мог поверить в увиденное…
«Альберто Сакс» было написано моим почерком!
Я этого сразу и не заметил, ведь образ этой надписи во время очередной из попыток уже попросту стал корнем всех моих мыслей.
— Я… я вижу! Я вижу другим шрифтом! Получилось! — безумно захохотал я, чуть не упав с кресла.
— Серьёзно?! — Сакс в победной пританцовке крепко врезал по собственной ладони. — Значит, я по-прежнему гений!
«Ещё какой!» — моё сознание ликовало. Я вскочил на ноги и посмотрел в окно. Некоторые дома (цветные, следовательно аристократичные) теперь частично отображались моим элегантным почерком. Правда, буквы, которые я ещё не прописывал, по-прежнему оставались печатными. Я фанатично вернулся к столу и стал жадно выписывать различные панграммы, как в заглавном, так и в прописном варианте.
«Но почему Сакс так завопил?» — вопрос повис в закоулках моего ума, пока глаза по-прежнему смаковали доселе невиданный шрифт. Двадцать семь лет я не видел ничего, кроме печатных букв. Это был не просто глоток, это был настоящий залп свежего воздуха! Сердце просто выходило из себя от всплеска эмоций. Первая успешная попытка в каком-либо занятии это уникальное чувство, заслуживающее своего отдельного слова. Уж слишком оно непередаваемо. Это не счастье, не восторг и даже не триумф. Это что-то большее, что-то поистине великое.
— Твои глаза… — произнёс Альберто с дрожью в голосе, смешивавшей в себе одновременно страх и восторг, — твои глаза изменились. Зрачки стали немного ближе к центру. Ближе к этому…
— Бельму? — со сбитым дыханием дополнил я, продолжая писать.
— Да. Да, бельму! Лучше и не опишешь. Теперь уж точно невозможно не поверить в феномен авлеи.
Исписав лист, я вновь побежал к окну. Чёрт возьми, это был просто набор надписей в двух шрифтах, но это было самое красивое, что я когда-либо видел в своей жизни. Я осмотрел лабораторию: картины тоже стали обозначаться почерком, но вот простые и не самые красивые предметы, вроде табуретки, оставались печатными. Надписи теперь передавали характер объектов своим шрифтом!
Мои ноги не могли вынести столько радости, я упал на колени, случайно ударившись лбом об пол.
— Господи, спасибо! — я чуть не заплакал.
— Не «господи», можно просто «Альберто», — он подошёл ко мне и слегка наклонился.
— И так, Слово. Именно поэтому я решил немного отложить дискуссию о деле. Я хочу предложить тебе нерушимый договор, с которого мы вдвоём поимеем незаменимую друг для друга выгоду.
Я поднял голову, Сакс дружелюбно протянул мне руку, словно бы ангел, спустившийся с небес.
— Я готов помочь тебе с делом «сорока семи», стать твоим постоянным помощником в расследовании. Также, мне искренне хочется поработать над твоей авлеей. У меня есть парочка идей, которые (при небольшой доработке) могут модифицировать её ещё сильнее. Я люблю быть номером один, первым во всех смыслах этого слова. Persona prima это не титул, это мой девиз! И стать детективом номер один, стать первым человеком, вылечившим авлею — это достижения, которыми я бы очень хотел обладать. Но взамен я попрошу от тебя то же, что и от остальных своих клиентов — половину выгоды от объекта, вокруг которого вертелась эта злополучная сделка. Не бойся, если выгода будет нулевой — я не расстроюсь. Просто не люблю упускать потенциальные возможности.
Вчера, я боялся, что скоро буду лежать в сосновом гробу. Сегодня, главный мировой гений предложил мне помощь не только в расследовании, но и в осуществлении моей мечты. В это было тяжело поверить. Не уходило ощущение, будто меня вот-вот разбудит Настя и я поеду на работу ловить дружеские, но колкие насмешки коллег. Но даже если бы это всё было сном, я был слишком опьянён счастьем, чтобы выйти из него.
— Я согласен! —я взялся за руку Альберто и он помог мне встать. — Естественно я согласен!
— Отлично, — Сакс принялся меня оттряхивать, после чего я почувствовал взгляд, направленный прямо в мои глаза. — Я рад. Искренне рад. Это начало великого партнёрства, мой друг.
Моя улыбка стала сознательнее и увереннее. Я кивнул.
Пройдя пару шагов, я свалился на кресло, закурил и запустил руки в волосы:
— Извиняюсь, мне нужно немного времени, чтобы отойти…
— Ничего, понимаю. Наверняка, для тебя это что-то на уровне визуального оргазма.
— Это уж точно, — засмеялся я.
— Так-с… значит, о деле.
— Да-да-да… — смотря в потолок, произнёс я.
— Сначала нам нужно будет съездить в ту самую комнату. Трупы всё ещё на месте?
— Да…
— Это хорошо. Надо будет убедиться, что никто ничего не подменил. Там же обсудим загадочного мечника и второго выжившего.
В таком очарованном состоянии я просидел ещё минут пять. Никогда до этого я так не радовался. Сакс успел написать какое-то маленькое послание. Он свернул его и положил в тубус, который растворился в маленькой надписи «Труба». Видимо, он отправил сигнал своему водителю.
— Ну что, поехали? — с азартом спросил Альберто.
— Да, погнали. Только захвати… ой, извиняюсь, что не спросил, можно же на «ты»?
— Конечно! Мы же теперь полноценные напарники.
— Так вот, захвати тетрадь и кисти. Буду выписывать шрифты.
На протяжении всей поездки в асценсоре я наслаждался видом на город.
«И ведь меня так пробрало от лишь одного нового шрифта. Что же будет, когда я прозрею…» — я повторил Настину речевую ошибку, тут было бы уместнее использовать «если», но в тот момент меня это ни капли не волновало.
— Красиво, да? — спросил Альберто, смотря на кучу нарочито пафосных домов и море серого пара.
— Невероятно, — с искренней улыбкой ответил я.
На выходе из асценсора нас застала «Тощая девушка», которая побежала за нами хвостом.
— Сеньор Сакс, здравствуйте! А вы куда? Вы же записаны на коллоквио для нашей газеты!
— Извините, у меня появились дела поважнее, — незаинтересованно ответил Альберто, но затем резко остановился. — Хотя ладно, отвечу на один вопрос.
— Э-э… хорошо, как у вас получается так преуспевать во всех отраслях культуры?
— Легко и просто — я не трачу время на журналистов.
V
Моя любимая комната сорока семи трупов. Запах со временем только ухудшился. Открыв дверь, меня вновь потянуло к урне, но в этот раз я выдержал, пускай и не без труда. Сакс же, на удивление, даже не вставил ни единого комментария про ужасную вонь и кровавый пейзаж.
— Ты, смотрю, с опытом, — сказал я.
— Да, уже доводилось копаться в трупах, причём не раз.
Он некоторое время походил по комнате, осматривая тела. Я занимался тем же, правда, с целью оценить новые шрифты. За поездку я освоил ещё несколько штук: жирный, кривой, старославянский (специально для Ярополка и ему подобных) и различные их комбинации.
— Ага, все трупы тут «мои», — покивал Сакс.
— У некоторых, кстати, оружие с электричеством. Не боишься церкви?
— Боюсь я только Бога, а церковь меня не тронет, уж слишком мои прекрасные руки полезны для неё. Да и электричество стало грешным исключительно из-за глупой случайности.
— А?
— Ну как же, пару сотен лет назад в Папу жахнула молния, это подвязали к проделкам Сатаны, вот теперь и приходится довольствоваться паром. А жаль, у электричества потенциал не меньше.
— Любопытно, не знал про корни этого запрета.
— А это и не особо доступная информация, — Альберто непринуждённо выдал одну из самых жутких фраз, которые я слышал за последнее время.
— Понятно… Собственно, ты уже понял, кто выжил помимо мечника? Это какой-то снайпер, да?
— Ага, я примерно знаю, где её искать.
— Минуту, «её»?
— Да, это девушка. Ещё какая! Самая что ни на есть femme fatale — Джулия де Монпарнас.
— Звучит любопытно.
— А выглядит ещё лучше. Поиски можно будет начать с борделя «Лёгкий перевал».
— Минуту, борделя?!
— Ну да, а какую локацию ты ожидал? Эдемские кущи, что ли? Хотя, в «Перевале» кущ хватает! — Альберто без тени смущения хрюкнул.
«И ведь Ваня был прав про «своеобразность». Да и про «не заткнуть» тоже. Полдороги он делился со мной своими различными нереализованными идеями. Например, неснимаемой установкой на плечи императора, которая бы громко сообщала ему имя каждого только что умершего гражданина державы. По словам Альберто: «Это неплохо бы снизило смертность. Даже если у правителя напрочь бы отсутствовала совесть, то хотя бы ради сохранения собственных нервов он постарался бы снизить темпы убыли населения до минимальных». И ведь надо же было до такого додуматься…» — удивительно, как одна пошлая шутка запустила во мне целую цепь размышлений.
— А с мечником что? — спросил я. — Видишь необстрелянный участок на стене? Он, судя по всему, стоял там.
— Угу, — одобрительно покивал Альберто, — у меня есть парочка идей, кем может быть наш второй выживший, — Сакс мимолётно оглянулся в сторону трупа полководца Луки, — но мне нужно порыться в связях для подтверждения собственных догадок. В принципе, ты пока можешь заняться поисками Джулии. Как с моей стороны появятся новости — я сразу же отпишусь.
— Хорошо, — с невозмутимым профессионализмом сказал я.
«Господи, ну почему именно бордель?» — жалобно прошептали мне собственные мысли.
VI
Водитель Сакса высадил меня у дома. Надо же, за последние дни мне ни разу не пришлось прибегнуть к помощи общественного транспорта! Домой я шёл в лёгком возбуждении, потому что знал, что меня там ждало.
«Настя», написанное моим почерком. Счастье от увиденного снизило мой интеллект до уровня подростка. Весь ужин я глазел на неё, будто бы находясь под гипнозом.
— А ты чего без очков? — спросила она.
— Да так, просто.
Я, словно кокетливая девица, хотел, чтобы она обратила внимание на мои немного изменённые зрачки. Со стороны это, наверно, выглядело жутко — я в полной тишине смотрел ей в душу без каких-либо объяснений.
— Боже, Ром, надень очки. Что-что, а глаза у тебя стремнее некуда!
«Ничего ты не понимаешь!» — я обиженно фыркнул и потянулся за окулярами.
— Ну что, встретился-то с бароном? — спросила Настя.
— Да, на удивление классный мужик оказался!
— «Классный мужик»?
— Ага, с припиздью немного, но ума не отнять!
Альберто Сакс действительно был удивительным человеком. Образованным, но похабным. Своенравным, но искренним. Гениальным, но жадным. Это была Личность с большой буквы «Л». Универсальная, незаменимая и необъятная.
— Х-хорошо… — от количества вопросов к моему сегодняшнему поведению у Насти явно перегревался мозг. — Ну, хотя бы ты в безопасности…
Всю ночь я продумывал индивидуальный шрифт. Эксклюзивный для обозначения себя любимого. Во мне проснулся внутренний дизайнер. Спустя пару часов размышлений, я остановился на варианте с острыми буквами, у которых выступали когтистые края. Особой изюминкой было то, что «в» я заменил на латинскую «v». «Слоvo» по вертикали смотрелось вообще замечательно, «л» и «v» как будто бы выступали перевёрнутыми версиями друг друга.
Закончив выписывать данный шрифт в кромешной темноте, я вскочил с постели и рванул к зеркалу, попутно пытаясь не разбудить Настю. Уж слишком любопытно мне было посмотреть на результаты собственных трудов.
«Слоvo», — гласило робкое отражение.
Да, всё-таки bombino.