III
Ни на другой, ни на третий день Иринка не появилась на катке.
Лёва уже начал беспокоиться, здорова ли она.
Как нарочно, у Дарьи Михайловны разболелись зубы, и она также последние два дня не приходила на гимнастику, так что мальчику и спросить было некого, как поживает Чёрный Жук.
«Быть может, впрочем, Иринка теперь пораньше приходит, пока на катке никого нет?!» — подумал он и однажды нарочно забежал туда прямо из гимназии, не заходя домой.
Но каток был совершенно пуст, и нигде не белел знакомый маленький капор.
Лёва пробежался раза два взад и вперед, и ему сделалось скучно.
Огромная чёрная ворона сидела на шесте у самого входа на каток и, точно смеясь над ним или предвещая что-то недоброе, громко каркала на своем непонятном языке.
Лёва невольно вспомнил, как несколько дней тому назад они бегали тут вместе с Иринкой, и на изгороди сидела вот такая же большая черная ворона, и Иринка пресерьезно уверяла его, что у нее очень, очень дурной характер и что она завидует им.
«Должно быть, и у этой дурной характер! — подумал Лёва, и ему стало еще грустнее. — Вот что! — внезапно обрадовался мальчик. — Надо зайти к ней, а кстати, я узнаю заодно, как поживает Дарья Михайловна. Удивительно, право, как это мне раньше не пришло в голову?!»
Лёва закинул за спину коньки и, очень довольный своим решением, быстро направился к соседней улице, где жила Дарья Михайловна Фомина, его учительница гимнастики.
Он застал Иринку одну в гостиной за круглым столом.
Девочка что-то писала на доске, серьёзно выводя большие печатные буквы.
При его появлении она вскрикнула от неожиданности и густо покраснела, однако поздоровалась с ним довольно сдержанно и не кинулась к нему на шею, как бывало прежде.
«Должно быть, все еще сердится!» — подумал мальчик.
— Ты чего это исчезла, сударыня? — начал Лева, усаживаясь рядом и заглядывая в ее доску.
Но девочка быстро отодвинула доску и ни за что не хотела показать ему свое писание.
Однако мальчик все-таки успел прочесть первое слово крупным детским почерком: «Лёва». Он улыбнулся, и ему захотелось расцеловать девочку, но она держалась сегодня почему-то ужасно чинно.
— Ну, говори скорей, Чёрный Жук, ты чего запропала и на каток не приходишь? — снова спросил Лёва.
Иринка продолжала сидеть опустив голову, но упорно молчала.
— Ты думаешь, мне очень весело кататься там одному? Я даже начал бояться, что ты нездорова, и пришел справиться, как видишь!
Иринка быстро вскинула на него большие глаза, но сейчас же опять
опустила их.
— Ты это о маме пришел справляться! — заметила она тихонько.
— Ну да, и о маме, конечно, — согласился Лёва. — Но и о тебе тоже! Когда же ты теперь придёшь на каток?
— Я не приду больше, катайся с Милочкой. Я злая, нехорошая девочка, ты сам сказал! — При этом воспоминании у Иринки задрожал голосок, она, видимо, боялась расплакаться и повернулась спиной.
— Ах какая же ты злопамятная, — засмеялся мальчик. — Ну давай мириться, когда так, Чёрный Жук. Я готов самым смиренным и почтительным образом просить у вас извинения, прелестная девица, только позвольте вашу лапку и перестаньте гневаться!
Иринка повернула к нему свое улыбающееся личико и звонко рассмеялась.
— Ну, слава Богу, наконец-то! — обрадовался Лёва. — А теперь, Чёрный Жук, так и быть, сознайся-ка мне, почему ты в тот раз толкнула Милочку?
— Тебе жаль её?! — быстро спросила Иринка.
— Да нет, нисколько, ведь с нею ровно ничего не случилось, она только так смешно барахталась в снегу!
— Как медведь, — нахмурилась Иринка.
— Ты не любишь её, Чёрный Жук! За что?
— Не-на-ви-жу! — страстно проговорила девочка и для большей убедительности даже руками взмахнула в воздухе.
Лёва с удивлением смотрел на неё:
— Но почему же, почему ты так ненавидишь её?!
— Она злая, злая, как та чёрная ворона на катке, — помнишь? — и тоже завидует нам, потому что мы вместе катаемся.
Иринка с возмущением поведала Лёве, как противная Милочка больно ущипнула её за ухо и сделала вид, что это случайно.
— Но это неправда! Я знаю! — горячилась девочка. — Совсем не случайно, у меня потом долго болело даже!..
Лёва рассердился:
— Отчего же ты мне тогда не сказала этого?!
— Я думала, ты не поверишь, ты так жалел ее!
— Глупая девчонка! — не то шутя, не то серьезно воскликнул Субботин и слегка притянул её к себе. — Ну, покажи, которое ухо?!
— Вот это!
— Бедное, бедное ухо!
Он не мог представить, как можно было нарочно причинять боль такому крошечному ушку, и в эту минуту он и сам готов был искренно ненавидеть Милочку.
Мир был окончательно заключен между детьми, и они условились на другой же день снова встретиться на катке; Лёва даже обещал приходить теперь пораньше, прямо из гимназии, чтобы им никто не мешал.
— А ворона пусть сидит и завидует! — лукаво заключила Иринка и многозначительно посмотрела на мальчика.
«Ну разумеется, пусть себе завидует!» — думал и Лёва, возвращаясь домой, и на этот раз в наилучшем настроении.
Для учеников частной гимназии, где занимался Субботин, наступило трудное время: приходилось сдавать за вторую четверть перед Рождественскими каникулами, и Лёва учился с утра до вечера.
Он считался одним из лучших учеников и хотел получить хорошие отметки. Теперь ему некогда было ходить на каток; прямо из гимназии мальчик спешил домой, чтобы поскорей опять усесться за книги.
— Противные, гадкие книги! — сердилась Иринка. Без Лёвы она тоже не ходила на каток — и очень скучала.
— Мама, много еще осталось Лёве книг выучить? — спрашивала она то и дело у матери.
— Много, девочка!
— А он закончит когда-нибудь?
— Ну разумеется, закончит — наступит ёлка, и Лёва будет свободен!
— И я увижу его?
— Увидишь, увидишь, — утешала мать, и Иринка понуря голову снова принималась за свои рисунки для Лёвы и ежедневно заполняла ими все карманы Дарьи Михайловны.
Однажды, впрочем, она не ограничилась только рисунками, но прибавила к ним еще и маленькое письмо.
Иринка выпросила у матери несколько копеек, купила красивую почтовую бумагу и большими печатными буквами написала:
«МИЛЫЙ ЛЁВА, И Я ОЧЕНЬ ДАЖЕ СКУЧАЮ И ОЧЕНЬ ЦЕЛУЮ ТЕБЯ.
ЧЕРНЫЙ ЖУК».
Лёва был тронут. Он положил письмо себе на стол и велел передать Иринке, что искренно благодарит её и сохранит письмо на память.
Однажды Дарье Михайловне нужно было зачем-то послать к Субботиным. Она отправила к ним кухарку и предложила Иринке идти вместе с нею.
— Пройдись немного, Жучок, погода хорошая, а кстати, может быть, и Лёву застанешь!
Иринка ничего не ответила, только вся вспыхнула от удовольствия и, видимо волнуясь, принялась сейчас же натягивать свои гамаши.
— От кого? — спросил Лева, выходя в полутёмную переднюю, когда ему подали записку его учительницы.
— Лёва! — прозвучал около него тоненький знакомый голосок.
Лёва быстро нагнулся:
— Как, неужто это ты, Чёрный Жук? Дайте лампу скорее, почему тут темно? Иди-ка, иди на свет, малыш, я сто лет не видал тебя!
Иринка ещё ни разу не была у Субботиных.
Мальчик ужасно обрадовался. Он потащил её к себе в комнату, и на столе у Левы на самом видном месте она заметила свое письмо.
— Видишь, как я берегу его! — улыбнулся Лева. — Ну, а теперь раздевайся, ты должна немного посидеть у меня, мы давно не видались, поди скажи своей прислуге, что я вечером сам отведу тебя домой. Ладно?
Иринка с восторгом побежала раздеваться в переднюю и там очень гордо заявила кухарке, что она остается по просьбе молодого барина, который обещал вечером сам проводить её домой, — пусть мама не беспокоится.
Когда Иринка минуту спустя вернулась обратно в комнату Лёвы, она застала его уже за письменным столом с какой-то книгой.
Мальчик опустил голову на руки и что-то серьёзно, вполголоса твердил про себя. Иринка тихо уселась на ближайший стул, сложила руки и молча, не спуская глаз, следила за Лёвой. Некоторое время он продолжал читать, даже не замечая её присутствия.
— Однако где же это Чёрный Жук? — спохватился наконец Лёва, вспомнив про свою маленькую гостью.
Мальчик оглянулся.
— А, ты тут, а я и не слыхал, как ты вошла, что ты там делаешь в темноте? Иди же сюда, поближе к лампе!
— Я боялась мешать тебе! — робко проговорила Иринка, подходя к столу.
— Ты мне не будешь мешать, садись вот тут, а я тебе дам картинки разглядывать.
— Нет, дай мне лучше бумагу и карандаш, я рисовать буду! А ты учись, учись, Лёва, не теряй время, пожалуйста! — очень серьёзно прибавила девочка, степенно усаживаясь за стол рядом с ним.
Мальчик положил перед нею несколько листов белой бумаги и сам очинил карандаш.
Иринка была чрезвычайно довольна, и когда часом позднее их пришли звать пить чай, то оба приятеля никак не ожидали, что уже так поздно; они и не заметили, как пролетело время, и Лёва даже находил, что ему было гораздо веселее и приятнее учить уроки в присутствии Иринки.
— Вот как, и ты, Чернушка, явилась? — ласково улыбнулась ребенку Прасковья Андреевна, бабушка Лёвы, разливавшая чай у самовара. — Ну, садись, садись, гостьей будешь! Старушка очень любила девочку, которую знала еще грудным ребенком и не раз видела, навещая свою приятельницу Дарью Михайловну.
Но мать Лёвы, Надежда Григорьевна, слегка поморщилась и казалась недовольной:
— Не понимаю я, право, к чему это Дарья Михайловна посылает ребенка именно теперь, когда Лева так занят, ведь понятно, я думаю, что присутствие девочки может только мешать ему!
Она говорила по-французски, но чуткая Иринка сразу поняла, что речь идет о ней, и большими беспокойными глазами следила за говорившей.
— Разумеется, мешать! — подтвердила Лиза, сестра Лёвы, на год старше его, которой почему-то всегда доставляло удовольствие дразнить младшего брата.
— Пожалуйста, замолчи! — вспылил мальчик. — Нисколько, нисколько не мешает даже, Иринка будто муха, её и не слыхать вовсе, а вот ты действительно мешаешь, когда то и дело врываешься ко мне по пустякам: то за книгой, то за чернилами — или начинаешь рядом в комнате петь свои цыганские романсы, да ещё все время детонируешь*(отклоняться от правильного тона при пении) и врешь!
Мальчик ушел к себе сильно раздосадованный; он даже второго стакана не допил.
В качестве младшего сына и любимца бабушки Лёва считался баловнем в семье, и ему дозволялось очень многое, чего не разрешалось другим.
— Ну почему вы придираетесь к Лёвочке? — тотчас же недовольным тоном заметила Прасковья Андреевна. — Разве недостаточно, что ребенок весь исхудал и побледнел и целыми днями сидит за книгами? Что же тут такого, в самом деле, если ему доставляет удовольствие присутствие этой милой крошки? Не понимаю, право! — И старушка ласково наклонилась к девочке: — Иринушка, ещё сухарик вот этот возьми, сладенький, да давай чашку, я тебе ещё налью!
Но девочка молча поцеловала бабушку и, также оставив недопитую чашку, быстро побежала вслед за Лёвой в его комнату; она боялась, что её задержат за чаем, а потом, может быть, и вовсе больше не пустят к нему; за столом же у Субботиных Иринке было как-то не по себе: тут сидело столько чужих, посторонних людей — и все они, за исключением только бабушки, как ей казалось, холодно и недружелюбно смотрели на неё.
В седьмом часу Лёва, как обещал, отправился провожать Иринку домой.
Вечер был морозный, но тихий.
Маленькие фонарики тускло горели на улицах, но сверху на них смотрело звёздное небо, и луна ярко освещала снежную дорогу, по которой теперь весело и бодро шли за руку дети, как два товарища, отдыхавшие после дневной серьёзной работы.
— Я не совсем ещё окончила мою картину! — серьёзно заявила Иринка. — Ты спрячь её, пожалуйста, я как-нибудь опять приду и тогда дорисую её!
— Да, непременно приходи! — так же серьёзно соглашался мальчик. — Мне с тобою как-то веселее, да и полезно потом немножко пройтись, я тебя буду сам домой отводить, хорошо?
Иринка в знак согласия только тихонько пожала его руку, и дети условились встречаться теперь каждый день в определенный час.
Иринка будет приходить к Лёве.
Однако на другой день мальчик напрасно прождал её. Он уже с утра освободил для девочки целый угол письменного стола, придвинул к нему большое удобное кресло с высокой подушкой для сиденья, разложил её неоконченную картину и снова отточил карандаш.
Но, увы, Иринка — не пришла!
В четвертом часу Лёву позвали в столовую, мальчик вышел в комнату сильно не в духе и казался пасмурным и недовольным.
Как назло, за чаем у Субботиных сидели гости и, между прочим, Милочка с матерью, по-видимому уже давно ожидавшая случая поболтать с Лёвой.
Но Лёва был положительно нелюбезен сегодня. Он уселся у самовара, поближе к бабушке, уткнулся в свой стакан и еле-еле отвечал на вопросы и шутки Милочки.
Надежда Григорьевна несколько раз строго взглянула на сына, но мальчик делал вид, что не замечает красноречивых взглядов матери, и продолжал по-прежнему упорно отворачиваться от гостьи.
Ему все время вспоминалось бедное пострадавшее ушко Чернушки, и румяная, хорошенькая Милочка была в эту минуту неимоверно противна Лёве.
— Отчего это наш Лёвочка такой хмурый сидит? — кокетливо допытывалась Милочка.
— Его пассия*(возлюбленная) изменила ему на сегодня! — громко расхохоталась Лиза, и они принялись смеяться и дразнить мальчика.
Лёва сердито отодвинул стул и направился к себе.
— Куда ты? — закричала ему вслед бабушка.
— Голова болит! — коротко ответил мальчик. — Пойду пройдусь!
— Знаем мы, знаем, отчего у него вдруг так голова разболелась и куда он идет теперь! — смеялась Лиза, и Лёва еще долго слышал за собою резкий голос сестры и насмешливое хихиканье Милочки, но мальчику было все равно; у него действительно немного болела голова, и он с удовольствием вышел на улицу.
«Пойду навещу Иринку, — сейчас же надумал Лёва. — Здоров ли мой Чёрный Жук?»
И он быстро повернул на знакомую улицу, где жила Дарья Михайловна Фомина.
Лёва застал свою учительницу за какой-то работой у большого круглого стола в гостиной.
Как тихо и уютно показалось мальчику в этой мирной комнатке с белыми занавесками, старинным широким диваном, маленьким пианино в углу и большим круглым столом, у которого работала теперь Дарья Михайловна. Низенькая лампа под розовым абажуром мягко освещала всю комнату, в печке весело трещал огонь, а на ковре, У ног матери, играла Иринка, расставляя какие-то кубики и, конечно, воображая при этом, что у неё выходит роскошный замок.
Лёва сейчас же присел рядом с нею на ковер и начал показывать девочке, как нужно строить необычайно высокую и красивую башню.
Иринка никак не ожидала его прихода, зная, насколько он занят, а потому появление мальчика было для неё настоящим сюрпризом.
Оказалось, что Дарья Михайловна не хотела пускать её к Субботиным, боясь, что присутствие Иринки будет мешать занятиям Лёвы.
— Уверяю вас, что нисколько не будет мешать, Дарья Михайловна, нисколько! — горячо убеждал её мальчик. — Но если вы мне не верите, то я попрошу бабушку написать вам, и вот увидите, что она подтвердит мои слова.
Прасковья Андреевна, впрочем, всегда подтверждала все, о чем только ни просил её Лёва, а потому неудивительно, что на другой день она уже с утра писала Дарье Михайловне:
«Душечка, пришлите к нам вашу милую крошку, мы все очень её полюбили, и при ней Лёва как-то меньше хандрит и веселее учится…»
Иринка с торжествующим видом глядела на мать.
— А что, мамуся, — с гордостью проговорила она, — ты теперь сама убедилась, что при мне он лучше учится!
И, полная собственного достоинства, девочка в тот же день отправилась с нянькой к Субботиным.