2. Сперва официант приносит вино
Молодой человек в чёрных брюках, белой рубашке и бабочке, что явно душит его глотку принёс наконец-то красное полусухое. Трясущейся, неуверенной рукой он перед нашими лицами откупоривает бутылку и разливает по пустыми, до блеска вычищенным, бокалам из лучшего богемского стекла. Мальчишка пытается не пролить на стол из тёмного дерева и капли, старается угодить студентик. Он мне нравится, и я бы ещё долго развлекалась, наблюдая за ним, но на заднем плане, перед самым моим носом в приглушенном интимном свете керосиновой лампы на меня вовсю смотрели серо-голубые глаза, что так и метали маланки в разные стороны. Как рапиры они впивались в меня, смотрели с нескрываемой ненавистью, злобой, презрением и ещё кое-чем…
А в прочем мне, скорее всего, показалось, как и тогда больше десяти лет назад. Будучи юной и уже несказанно потрепанной жизнью девчонкой мне хотелось верить, хотелось думать, что кроме нескончаемой любви к себе в этих глазах есть ещё и грамм симпатии ко мне. И даже не любви, нет, лишь толика влюблённости. Хоть что-нибудь! Что-нибудь слаще отвращения и яростного безразличия.
Однако все было пустым и жалким. Я так и не увидала в нем чего-то светлого, не отыскала того прекрасного, что люди так смело любят и находят в других. А со временем я и вовсе погубила что-то хорошее и в самой себе, ведь уж не было мочи сопротивляться этому блядству и оставаться при том святой благодетелью, возлюбив ближнего своего.
Я хорошо помню его лицо, которое со временем немного огрубело и все также припоминаю насмешки и придирки в сторону моей тени, помню раздражающую меня одежду, что он носил, будто ему было наплевать, что надеть на себя по утру. Внутри ещё остался фантом тех ощущений, которые ютились во мне, от осознания того, что я в его жизни бес, раздражающий фактор, который отчаянно отравлял ему существование и не давал жить. И помню, будто вчера случилось, его любовь всей жизни, музу, что он так отчаянно пытался забыть в моих объятиях. Рыжая посредственность, что старалась быть ярче чем позволяла ей её же природа.
Я видела её единожды, она сидела так же, как и он напротив меня с толком, с расстановкой рассказывала о своих чувствах к нему, не забывая напомнить о его чувствах к ней. Припоминаю дословно те убеждения оставить душеньку её в покое и не появляться в их жизни более никогда. Отлично помню и свое безразличие к ней, даже отвращение, граничащее с тошнотой. Помню и нахлынувший невесть откуда приступ смеха, кой мне с трудом стоило в себе подавить, на её слова, о том, что я немедля должна и просто обязана покинуть город, их город, навсегда.
Крайне странно было слушать это в самый непогожий день сентября, в котором и так все не заладилось с самого утра. В той женщине совершенно не было гордости и уважения к себе и мне, коей чужды унижения пред человечеством, было совершенно не интересно беседовать с этой крайне приземлённой личностью. В голове навсегда запечатлелось, как триумф, её бледное, слегка позеленевшее лицо, на котором проступали тени страха от моих ответных слов. Она полагала, что ей удастся запугать маленькую юную девушку, но в паспорт она не смотрела и от того просчиталась.
А я ведь никого не держала, не зазывала, не привораживала, особенно его. Этот человек сам приходил ко мне, то на час через день, то раз в неделю на полчаса или двадцать минут дабы испить кофе и поворчать при этом, что сахар – это яд, отравляющий меня, мою жизнь и мой организм.
Со временем от чего-то посещения участились, но мне то было вовсе не в радость. Ведь уже на второй из всех наших встреч единственное, что я ощущала в его присутствии это безудержное желание убить и спрятать тело без принятых процессий погребения. Мне до одури хотелось придушить, но ещё больше я жаждела его скорейшего непоявления в моей жизни или скоропостижной смерти. Не взлетали в животе моем бабочки и опьянения, как от вина, я не ощущала, глядя в его глаза. Лишь ярость и преступный гнев, кой побуждал во мне все животное, то, что откидывало на тысячу веков эволюции назад. В его присутствии я переставала быть человеком и становилась самым кровожадным существом, который так и норовился пустить струйку багровой крови без капли сожаления при том.
Это была не любовь, и даже большее, чем вражда. Между нами не было, нет и, никогда уже, не будет ничего общего. Он ужасен, презрен для меня. Я его ненавижу! И даже сейчас этот хмурящийся лоб, костюм тройка, который явно выбирала его женушка, меня сводит с ума. И будь мне свойственна экспрессия, я давно уничтожила бы его, испепелила и растворила в вечности каждый фотон, принадлежащий ему, но не могу.
Буду, пожалуй, как и всегда просто смотреть, наблюдать и пить хорошее вино. Начну вдыхать аромат горящей лампы или пытаться подслушать чужие разговоры за соседними столиками и примусь потихоньку вместе с пищей примиряться с былым. А он пусть пропадом пропадёт, сгорит в аду дотла. Это мое искреннее и последнее желание, которое, возможно, стоит загадать, задувая свечи на будущий день рождения, если доживу.
Времени прошло много, столько же и воды утекло с тех пор, а мне все так же претят его руки, что всегда были не красивы, не ухожены, слишком уж мужскими. За свою жизнь я повидала множество мужских рук, на них и обращаю первым делом внимание. Видела безупречные, восхитительные иногда даже женственные руки, но таких как у него – никогда.
Мне всегда не нравилось, как он сидел и даже в эту минуту мне стыдно за его осанку, настолько, что хочется скрыться. И на кой черт он облысел так скоро, макушка аж переливается при свете этих ламп. Все вместе это сочеталось в весьма неприятную картину, которая, как и раньше, примерно 10 лет назад, была мне ненавистна.
Я его не любила и все также не люблю, я просто ожидаю свой ужин. А вот собственно и он.