УЖИН

Моя самая нелюбимая часть трапезы настала. Терпеть не могу есть в сухомятку и запивать хорошим вином, от чего его вкус бессовестно портится. Право, это поистине кощунство к хлебу насущному, и я ведь даже не верующий.
Сие значительно испортило мне настроение, хотя на ужин я решился добровольно и непременно с ней, и именно в этот час, в этом ресторане. Чем, собственно, заведомо испортил свой чудеснейший аппетит, ведь еда всегда была для меня интимным процессом, неприкосновенным, важнейшим жертвоприношением во имя себя и свое жизни. И я меньше всего хотел бы, чтобы нечто омрачало такое важное каждодневное событие.

Я по новой наполнил наши бокалы. Этикет, да и здравый смысл, не допускал даже намёка на их пустоту. Я стремительно стареющий, беспощадно лысеющий мужчина, в самом дурном расположении духа, сижу в элитнейшем заведении этого проклятого города в обществе несказанно красивой женщины, но так мною не любимой, предаюсь горько-страстным воспоминаниям и даже не думаю о жене и семье.

Мои мысли-скакуны всецело отданы забвенью прошлого. Я помнил себя чуть моложе прежнего, переполненного амбициями и желанием жить, в модных, но уже сношенных штанах, с ветром в кармане, но богатый душой. Все ещё крутился на языке привкус дешёвого алкоголя, слышен в ушах мелодии звук и, несмотря на хмель, я отлично помню ту демоницу на ступеньках. И вновь вся в чёрном, с малых лет видать не предаёт своих традиций, с новомодной короткой стрижкой, красной помадой и усталостью в глазах. Нюх до сих пор улавливает аромат её духов в незнакомой доселе толпе.

Завидев чудную девицу, я узрел свою цель, только ещё не знал какую, а тонна алкоголя не давала подумать о чем-то чуть глубже, чем видели глаза. Мы виделись всего мгновение и в этот вечер пробыли друг с другом не больше часа, но я уже её возненавидел и невзлюбил весь мир, как в прочем и позабыл всех тех, кто встретился мне раньше, до нее.

Я упивался! На каждую встречу приходил под мухой и старался вести себя как свинья. Мне хотелось унизить её, предать, мне желалось увидеть слезы в этих невероятных глазах, мне требовалось растоптать ту гордость, что так искрилась в ней и, просто, жизненно необходимо было показать, что я выше, чем она, умнее, мудрее, успешнее этой маленькой девчушки с прямой осанкой и безупречным внешним видом. Я избрал тот путь праведным и пытался уверить её в том же. Не было мысли или высказывания с моей стороны, которые стались бы неверными, все и каждая из изречений были "истиной" в последней инстанции. И я уверен, что она так и думала, и никогда не спорила. Хотя кому я пытаюсь солгать, кого стремлюсь убедить, ведь она всегда была не согласна и всегда об этом говорила, а после аргументировала, но в одном я был прав, никогда не вступала в полемику.

На все, казалось, у неё имелось свое мнение и это так же меня раздражало до одури. В душе, там, где ни ей, ни порой мне не видно, я понимал, что она умнее меня, умнее многих людей, что я знал и встречал. Да что уж там, подобных ей я более ни разу в своей жизни не видел и уже точно никогда не встречу. Однако это вовсе не значило, что она мне хоть когда-нибудь нравилась, ни за что!

Мне совершенно наплевать на эту женщину и так же не интересно от чего она похудела, от чего выбрала именно эти серьги и какое у неё настроение, что она надела именно это платье. Мне не хотелось разговаривать с ней, мне была прямолинейна её жизнь и нисколько меня не трогало и не интересовало, любит ли она классику как раньше и смотрит ль по вечерам костюмированные фильмы, что тем или иным приближены к истории. Чихать я хотел на того, кто видел её по ночам голой, ведь смотреть там, по правде говоря, было не на что и только полный кретин смог бы купиться на такое.

В последнее время я стал все чаще вспоминать свою мать, но сейчас я гнал её образ прочь. А закуски были и в правду не очень, полны её излюбленных оливок и маслин. Надеюсь, что одна из них окажется с косточкой и моя спутница возьмет да подавится, а я тем временем не стану её спасать и уж тем более не дам попытаться спасти другим.

Я встаю, чтобы снова налить нам вино, наклоняюсь к ней, дабы дотянуться до бокала и почти слышу стук ее сердца, как и тогда, лёжа на её груди. Я слышал ритм, что был как у напуганного птенца, её сердце было не таким холодным, как лицо и вероятно оно умело любить, как не умел любить никто. А в прочем, ни тогда, ни сейчас меня это не волнует.

Я не любил, как выглядела она дома, мне хотелось сбежать, мне не нравилась её безупречная чистота в жилище и все на этом. Нечего здесь говорить, ничего не попишешь, ничего не изменишь.

Вино вкусное, а она нет.

Сыр я обожаю, а её – презираю.

И от чего она так смотрит на этого брюнета официанта? Она ведь отдаёт предпочтение людям, что несказанно старше ее. Я знал, даже встречался с одним из её бывших в то наше смутное время. Мутный тип и совершенно не удивительно, что она не хотела о нем говорить.

Я так и не сказал ей, что тогда отыскал двоих и уж точно никогда не скажу, что на днях встретил самого матерого из них, того, которого она пыталась забыть со мной. Сказать честно, вкус у неё на мужчин скверный, но она прочно въедалась в жизнь каждого из них. Ведь я видел, как они вели себя, когда я плавно сводил разговор к её персоне. Вели себя так, словно болеют всю жизнь только ей, будто она единственная их слабость. В этом я и не сомневался.

Первый из них был самый странный – ребёнок в теле взрослого коренастого мужчины. В прочем, если мне не изменяет память, его время в жизни этой женщины приходилось на возраст восемнадцати лет. Предполагаю, что они от того и расстались. Она выросла, взлетела к небесам, а он так и остался снизу, прячась за юбку мамы, а теперь – жены, что очутилась на месте матери. Я разве не сказал, что они пришли на встречу вместе? Хотя я и словом не обмолвился о том, что намереваюсь поговорить о нашей общей знакомой, предполагалось, что это будет исконно мужская посиделка.

Об этом экземпляре и говорить более нечего, совсем не интересный персонаж. Однако его импульсивность и злость от даже мимолётного воспоминания о ней, привели меня в полнейший восторг. То была чудная картина – бьющаяся посуда бара, льющееся рекой пиво и суетящееся рядом плачущая женщина. В тот момент я понял, что такую, как та темноглазая брюнетка, он более не смог отыскать. Внешность быть может и имела меж ними схожесть, но все это было не то, ведь души в этом теле не было. В этом мужчине, что совсем не походил на меня, я вдруг лицезрел себя. Ведь и я бесился, и я мельтешил, метался, ненавидел, потому что она так и не стала моей.

Второго я отыскал не скоро, лишь через два года смог встретиться с ним. То был уж старый мужчина, хотя он явно моложе меня. Однако, проведя беседу, в каких-то пять минут, я понял, от чего на лице ее был такой холод, я осознал, почему в ней было столько самостоятельности и безразличия к другим. И наивно я полагал, что это мое нутро эгоистично, ведь более самовлюблённого человека я никогда не встречал.

Поначалу он вел себя так будто и не помнил о ней, всеми силами старался показать свое безразличие и было нечто комичное в том, как он рассказывал о своих многочисленных похождениях, будто хотел заесть эту боль. Однако к завершению беседы, я увидал в его глазах слезы. Он, искушённый малый, абсолютно неразборчивый в связях и эгоистичный человек, лил скупые слезы по одной лишь женщине. И ответ был ясен по какой из них. Я и его понимал от части, быть может, именно поэтому я не стал слишком удивляться и спорить о том, что мне от чего-то необходимо было оплатить его счёт.

Полагаю, что хуже кавалера женщине уж не сыскать, но на него мне так же было наплевать. Больше всего меня интересовал третий из них, заключительный экземпляр. Однако это ничего не значило, мне так же было все равно на неё и все, что было с ней связано, а делал все это из скуки и праздного любопытства, уверяю вас.